— Это сюрприз, — говорит он и идет в противоположном направлении от больницы.
Я спешу за ним.
— Сюрприз?
Он улыбается.
— Тебе не нравятся сюрпризы?
— Я... я не знаю.
Он останавливается на секунду, давая мне смущенный взгляд.
— Ты не знаешь?
Пожимаю плечами.
— Раньше они мне нравились. Теперь они меня беспокоят, наверное.
Он мрачно кивает.
— Это справедливо. Но этот будет хорошим. Надеюсь, — затем он добавляет: — Но... если хочешь, я могу тебе рассказать.
Мое сердце сияет.
— Нет, все в порядке.
Мы проходим мимо мечети, которая все еще стоит крепко после всего, что произошло. Огромный угол отсутствует от взрыва, зеленый ковер внутри испачкан. На одной из стен краской из баллончика написано «ДОЛОЙ ПРАВИТЕЛЬСТВО!».
Повсюду лужи мутной дождевой воды. Мимо нас проносятся двое детей, их обувь изношена, а щеки впалые. Мне хочется крикнуть им вслед, чтобы они надели что-нибудь потеплее, потому что еще февраль.
Несколько мужчин стоят перед супермаркетом на другой стороне улицы, увлеченные разговором, в то время как другие люди ходят, неся продукты или торопясь куда-то. Я знаю этот район, и если мы повернём направо, мой дом — мой старый дом — будет в пяти минутах ходьбы. Я возвращалась туда только один раз, когда пыталась спасти то, что могла, из-под обломков.
Но Кенан не поворачивает направо. Он идёт прямо, а затем поворачивает налево в узкий переулок. Дорога здесь неровная; этажи одного здания рухнули друг на друга, как развалившиеся костяшки домино.
— Здесь! — наконец говорит он и ныряет в здание. Его пыльные красные двери сорваны с петель и лежат на полу с трещинами. Я колеблюсь секунду, прежде чем последовать за ним. Он поднимается по керамической лестнице. Его ноги длиннее моих, и он опережает меня как минимум на пять шагов.
— Yalla38! — кричит он, на целый уровень выше меня — На крышу!
Смотрю вверх и могу оценить, что осталось пройти больше пяти этажей.
— Я пытаюсь! — кричу я в ответ.
После того, что кажется десятилетиями, я добираюсь до крыши, где Кенан уже стоит снаружи. Несмотря на холод, я потею и задыхаюсь. Я выхожу из двери, чувствуя, как мое сердце колотится у меня в горле.
— Что это за место? — умудряюсь выдавить я.
Кенан улыбается. Он, похоже, нисколько не обеспокоен тем, что ему пришлось преодолеть восемь пролетов лестницы.
— Это мой старый дом. Я приходил на крышу после школы и делал уроки.
Я оглядываюсь. Это простая, стандартная крыша здания, а пол голый, за исключением трех сломанных спутников, снесенных в сторону. Вид на Старый Хомс и закат. Других зданий, закрывающих его, нет, и я могу наблюдать, как солнце начинает спускаться к горизонту.
Кенан перекидывает ноги через край, и я подавляю крик предупреждения. Медленно подхожу к нему и осторожно приближаюсь к краю, но не перекидываю ноги через край.
Он поворачивается ко мне, его улыбка безмятежна.
— Когда ты в последний раз видела закат, Салама? Смотрела на него как следует.
Я хмурюсь.
— Не помню.
— Со всеми разрушениями, происходящими там внизу, легко забыть красоту, которая здесь наверху. Небо такое красивое после дождя.
Самые красивые закаты всегда бывают после дождя, сказала я однажды Лейле, когда мы были в летнем доме ее семьи в сельской местности. Мы застряли в доме на весь день, наблюдая, как шторм бушует за окнами, и не имея возможности искупаться в реке рядом с садами. Лейла играла с моими волосами, пока мы смотрели «Небесный замок Лапуты» на ноутбуке Бабы. Это был идеальный фильм для успокоения, когда облака были серыми, а капли дождя гонялись друг за другом по окнам.
И я была права.
Небо теперь превратилось в всплеск фиолетового и розового, прорываясь сквозь мандариново-оранжевый, облака приобретали лавандовый оттенок.
— Ты спросила меня, можешь ли ты снова видеть цвета, Салама. Если мы заслуживаем их видеть, — тихо говорит Кенан. — Я думаю, да. Думаю, ты можешь. Слишком мало этого в смерти. В боли. Но это не единственное в мире. Это не все, что есть в Сирии. Сирия когда-то была центром мира. Изобретения и открытия были сделаны здесь; они построили мир. Наша история — во дворце Аль-Захрави, в наших мечетях, на нашей земле, — он указывает на землю внизу, и я выглядываю из-за уступа, мои нервы наэлектризованы страхом падения. Я прищуриваюсь и вижу, как два маленьких мальчика и три девочки смеются, играя в какую-то игру.
— Посмотри на них, — говорит Кенан. — Посмотри, даже агония не лишила их невинности.
Затем он указывает на дерево, стоящее на обочине улицы. Его три толстых ствола переплетаются друг с другом, ветви выглядят хрупкими, сквозь поры пробиваются зеленые листья.
— Это лимонное дерево было здесь всегда. Я все время лазил по нему, когда был младше. Кажется, Баба сделал фотографию, на которой я сижу на нем, а Юсуф висит рядом со мной.
Я молчу и смотрю на него. Его тон полон меланхолии, его глаза улавливают золотой свет.
Он вздыхает, отгоняя воспоминания, и смотрит на меня, улыбаясь.
— Все еще есть красота, Салама. В Хомсе все еще жизнь и сила, — он кивает в сторону солнца. — Вот цвет.
Я медленно свешиваю ноги с края, сохраняя расстояние в несколько дюймов между нами. Это дает мне прилив адреналина, балансируя между чем-то твердым и воздушным. Сладкий бриз щекочет мой нос, и я закрываю глаза, вдыхая его глубоко.
Когда их открываю, я ошеломлена магией, разворачивающейся передо мной. Несколько звезд мерцают сквозь клочья облаков. Украшая их, как сапфиры, драгоценные подарки для тех, кто смотрит вверх. Восемь уровней над землей приносят уникальный вид покоя. Тишину, которая сопровождает позднюю зимнюю ночь. Как будто мы плывем в космосе, оторванные от всего, что тяготит нас.
Это фильм студии Ghibli.
— Ты видишь цвета, Салама? — шепчет Кенан.
Закат великолепен, но он меркнет по сравнению с ним. Он весь в сиянии умирающего дня, на его лице танцует калейдоскоп оттенков. Розовый, оранжевый, желтый, фиолетовый, красный. Наконец, переходящий в лазурно-голубой. Это напоминает мне картину Лейлы. Цвет настолько яркий, что он окрасил бы мои пальцы, если бы я к нему прикоснулась.
По мере того, как садится солнце, в те немногие драгоценные мгновения, когда мир застрял между днем и ночью, что-то меняется между Кенаном и мной.
— Да, — выдыхаю я. — Да.
Глава 18
В историческом городе, измученном бомбами, жизнь продолжалась. Я вижу это в