Но бывают моменты, когда мне требуется все, чтобы не впасть в отчаяние. Внутри я все еще сломлена, преследуемая маленькой девочкой, которую я угрожала убить.
Тем не менее, Ам и я вошли в рутину: я даю ему одну таблетку Панадола; он успокаивает меня новостями о лодке. Хоть и новости никогда не меняются, я цепляюсь за надежду.
Однако Кенан теряет одну нить жизни за другой, проводя все больше времени в больнице. Его руки дрожат, когда он держит камеру, а глаза всегда полны слез. Я никогда не забуду, как он выглядел, когда увидел семимесячного ребенка, который оказался в огне от взрыва бомбы.
Он показал мне больше комментариев, которые получил под своими видео на YouTube. Все в восторге, возносят молитвы за нас и хвалят его за то, что он рисковал своей жизнью, чтобы задокументировать происходящее. В такие моменты на его лице появляется определенное сияние. Спокойствие, которого я не вижу в другое время. Как будто все это того стоит. Но оно существует только в эти короткие мгновения и полностью исчезает, когда смерть снова берет власть над больницей.
Больно осознавать, что я вызвала этот срыв его боевого духа, когда слова, которые он сказал мне три недели назад на крыше своего старого дома, оживляют меня. Наши дни вместе сочтены, и я не могу перестать узнавать его. Он быстро стал для меня источником счастья и утешения. И мне интересно, смогу ли я когда-нибудь рассказать ему о Хауфе. Интересно, что бы он сделал.
Когда я выхожу из больницы после сегодняшней смены, вечернее небо — это темно-синее полотно, и Кенан смотрит на него.
— Привет, — говорю я, и он сияет.
За пределами больницы и вдали от мучительных реалий, которые он документирует ежедневно, Кенан обычно умудряется собраться с мыслями. Хотя я вижу трещины, которые он пытается скрыть. Во время наших прогулок мы либо молчим, распутывая травму, которая сплела очередной узел в наших мозгах, либо, если день был действительно плохим и нам нужно отвлечься, обсуждаем другие вещи. Он рассказал мне о своей программе для рисования и о том, как у него на ноутбуке сохранен наполовину законченный графический роман, который он хотел бы закончить. Я рассказала ему о своих альбомах и банках, наполненных цветами, и то, как он смотрел на меня с таким благоговением, заставило меня привязаться к этой возможной жизни. Хотелось бы, чтобы я могла показать их ему лично в моей комнате, где он бы прижал меня к себе, к своим губам.
Когда мы сейчас идем домой, мне приходит в голову мысль, и прежде чем успеваю ее переосмыслить, выпаливаю:
— Представь, если бы мы с тобой написали книгу, — он останавливается, глядя на меня так пристально, что я чувствую его прикосновение к своей коже.
— Ты пишешь? — наконец спрашивает он.
Киваю, теребя рукава.
— Я имею в виду, что хочу. У меня есть пара идей для детской книги. Я думала, ты будешь иллюстрировать, а я буду писать.
Он смотрит на меня с удивлением.
— Расскажи мне одну из своих историй.
Отвожу взгляд.
— Я... никогда никому о них не рассказывала.
Он кивает, а затем безмятежно улыбается.
— Хорошо. Тогда давай придумаем новую.
Мое сердце подпрыгнуло, благодарное, что он не пытается вытянуть их из меня.
— У меня есть черновик.
Он ухмыляется, и мы идем.
— Продолжай.
— Океан, но вместо воды это гигантские деревья, которые касаются облаков.
Его ухмылка становится шире.
— Я точно могу это нарисовать. Листья синие, а не зеленые? Стволы кораллово-розовые?
Моя застенчивость медленно уходит.
— Чем выше поднимаешься, тем больше листья. О! Рыбы, которые летают по воздушным потокам вместо воды!
— Да! — говорит он взволнованно. — История о девушке, которая мечтает увидеть заполненные водой океаны!
— Они миф в ее мире, но у них есть то, что ей нужно, — добавляю я, почти подпрыгивая от энтузиазма.
И мы продолжаем в том же духе, одна хаотичная мысль выплескивается за другой без осознания, что мы уже давно добрались до моего дома. Мы стоим перед дверью и разговариваем еще двадцать минут, прежде чем далекий гул самолета разбивает наши мечты. Мы возвращаемся в реальность с дрожащими руками и нервно поднятыми вверх глазами.
И когда смотрю на него, я вижу эту боль. Мы с ним никогда не сможем написать книгу вместе.
И я задаюсь вопросом, исчезнет ли когда-нибудь эта боль в моем сердце. Или она только усилится.
На следующий день у Ама наконец появляется новая информация о лодке.
— Она будет здесь через десять дней. Двадцать пятого марта. Мы встречаемся у мечети Халида в десять утра. Ты знаешь, где это?
Я киваю. Баба и Хамза молились там, делали намаз Джума'а каждую пятницу. Это в десяти минутах ходьбы от дома Лейлы.
— Хорошо. Принеси деньги, иначе лодки не будет.
Скрежещу зубами.
— Я знаю, — но прежде чем я успеваю спросить о Самаре, он качает головой и уходит. Мой желудок начинает подташнивать, и я прячусь в своей кладовой с лекарствами, пока не понадоблюсь доктору Зиаду.
Думаю о лодке, и во мне нарастает предвкушение, пальцы покалывают от обещания безопасности. Чтобы Лейла наконец смогла спать в спальне, которая не напоминает ей о ее заключенном муже. Где малышка Салама сделает свои первые шаги в доме, наполненном цветами и ароматом свежеиспеченного фатайера39.
Мои мечты рассеиваются от быстрого стука в дверь кладовой.
Кенан улыбается.
— Привет.
— Привет.
— Доктор Зиад ищет тебя.
Я вскакиваю на ноги. Доктор Зиад в своем кабинете, и когда вхожу, он встает.
— Салама, — его лицо бледное, выражение искажено молчаливой болью.
Я тут же начинаю нервничать.
— Что?
Доктор Зиад смотрит на Кенана.
— Можете дать нам минутку?
Кенан смотрит на меня, прежде чем медленно кивнуть и закрыть за собой дверь.
Доктор Зиад кладет руки на стол.
— Я не собираюсь приукрашивать это, Салама, потому что это несправедливо по отношению к тебе, и ты имеешь право знать, — он делает глубокий вдох, и я начинаю дрожать. — Один из солдат Свободной Сирийской Армии был здесь с информацией о задержанных в военных следственных изоляторах. С информацией о тех, кто жив. Твой брат в списке.
У меня перехватывает дыхание.
Доктор Зиад массирует лоб, его глаза блестят от