Бабушка сидела в своей кровати под балдахином. На голове – всегдашний кружевной чепец. Известие о смерти дочери она восприняла на удивление спокойно. Только когда доктор заявил, что обязан сообщить о смерти полицейскому коронеру, бабушка послала за твоим отцом, а если он еще не вернулся, просила привести тебя. Еще она сказала, что будет рада видеть мистера Кэмпиона, если он по-прежнему здесь. Наверное, узнала вчера о вашем приезде от дяди Уильяма.
Джойс посмотрела на американскую подругу:
– Энн, тебе сейчас лучше держаться от нас на расстоянии. Назревает грандиозный скандал. Я абсолютно уверена, что тетя Джулия не совершала самоубийство. У нее был не тот склад характера. Не далее как вчера вечером она попросила меня вразумить нашу повариху Эллен: «Скажи ей, пусть не устраивает истерик по поводу того, что ее не касается, а то ее рыдания сказываются на вкусе блюд. Сегодняшний хлебный соус никуда не годился. Если и завтрашний будет таким же, ей несдобровать». Так что, Энн, держись от греха подальше.
– Не говори ерунды, – фыркнула Энн. – Мне не до игры в приличия, когда с кем-то происходит беда. Понимаю, сейчас не время приглашать тебя пожить у меня. Но если ты в любое время дня или ночи захочешь вырваться оттуда, только дай знать. Если я чем-то могу тебе помочь, а ты не попросишь, я потом себе этого не прощу.
Пока девушки разговаривали, Кэмпион и Маркус вышли в коридор, готовясь к отъезду.
– Джойс думает, что это убийство, – тихо сказал другу Маркус.
Мистер Кэмпион ничего не ответил. Вскоре Джойс и Энн присоединились к ним, и все четверо уселись в большой старомодный автомобиль. Высадив Энн на улице Кингс-Парад, поехали дальше. Недавний выплеск Джойс сменился шоком. Обхватив плечи, она сидела рядом с Маркусом, который вел машину, и молчала. Так, молча, они и доехали до Сократовского тупика.
При утреннем солнце дом выглядел не таким мрачным, как вчера. Вьющиеся растения, дикий виноград и плющ, смягчали суровость стен. Дом в викторианском стиле выглядел весьма ухоженным, что являлось большой редкостью, если учесть, как дорого нынче стоит труд рабочих.
Подъезд к дому загораживал автомобиль доктора. Пришлось остановиться поодаль. Их встретила полноватая женщина средних лет в чепце и фартуке. Вид у нее был несколько растерянный. Судя по лицу, она недавно плакала. Джойс она приветствовала вялой улыбкой.
– Ваша бабушка, мисс, еще не спускалась, – шепотом сообщила она. – Джентльменов миссис просила обождать в гостиной. Мистер Уильям и его сестра уже там.
– Хорошо, Элис, – устало отозвалась Джойс.
Коридор, куда они вошли, был просторным и сумрачным. И тем не менее от дома ощутимо веяло викторианским уютом, который создавали турецкие ковры, посредственная живопись в массивных позолоченных рамах, красные полотняные обои и сдержанное великолепие тяжелых бронзовых статуэток. Но у Джойс и Маркуса все это ассоциировалось с подавленностью. Они знали историю здешних обитателей, и для них этот большой комфортабельный дом являлся местом неведомых ужасов и тягостных эпизодов из жизни нескольких поколений семьи, жившей здесь с момента его постройки.
Для молодых людей это был рассадник, питательная среда для темных порождений цивилизованного ума, которые, по мнению ученых, являются естественным следствием всевозможных запретов и ограничений. В родовом гнезде Фарадеев уже начались потрясения. Вулкан давних противоречий был готов извергнуться наружу, и обоих пугало то, что могло произойти в самое ближайшее время.
Все трое едва успели снять плащи, как дверь напротив открылась, и в проеме появилось опухшее красное лицо дяди Уильяма. Он вышел, демонстрируя наигранную приветливость:
– Рад вас видеть, джентльмены. Полагаю, вы уже знаете об ужасной новости? Теперь вот Джулия… Прошу вас, входите. Думаю, матушка вот-вот спустится. Она сейчас у себя, говорит с доктором Лавроком. По-моему, этот человек свое дело знает.
Он проводил Маркуса и Кэмпиона в комнату, которую наверняка заливал бы солнечный свет, если бы не голландские жалюзи, закрывающие оба окна, выходившие на подъездную аллею. Судя по всему, это была главная семейная гостиная. Изначально она задумывалась как столовая и, естественно, сохранила немалую часть соответствующей мебели. Стол и сервант сверкали так, как только может сверкать мебель, отделанная красным деревом. Обивка из вощеного английского ситца слегка выцвела от многочисленных стирок, а на креслах, обтянутых зеленой кожей и стоящих у массивного мраморного камина, имелись вмятины – свидетельства того, что в них сидели десятками лет; причем у каждого кресла был свой владелец. Стены украшали акварели, тоже старомодные, но из-за своей очаровательной наивности снова входившие в моду.
Ноги дяди Уильяма утопали в теплых домашних туфлях. При утреннем свете он выглядел куда более потрепанным и жалким, а следы его военной выправки почти целиком исчезли.
– А это Китти, – представил он сестру, добавив громогласным шепотом: – Я тут вовсю пытаюсь утешить бедняжку.
Тетя Китти, одинаково расстроенная как трагическим утренним событием, так и перспективой встречи с незнакомыми людьми, поднялась с низкого стула у камина. Это была маленькая жалкая женщина, выглядевшая гораздо старше своих неполных шестидесяти лет. Суетливая особа, неряшливо одетая в черное платье с маленькими оборками на шее и рукавах. Кэмпион впервые видел женщину, которая носила крупные золотые часы на цепочке, прикрепленные к ее впалой груди золотой брошью в форме банта. Глаза тети Китти были красными, как и кончик носа – единственная часть ее лица, свободная от морщин. От нее веяло попранной добродетелью. Она являла собой пример человека, переусердствовавшего с мягкостью и уступчивостью.
Пожав руку Кэмпиону и даже не взглянув на него, тетя Китти повернулась к Маркусу, держа наготове платок.
– Дорогой мой мальчик, как это ужасно, – простонала она. – Бедная Джулия. Еще вчера вечером она была полна сил. Такая властная. Настоящий оплот силы для всех нас. А сегодня… лежит у себя в комнате… уже остывшая. – Тетя Китти шумно проглотила слюну и вновь прижала к глазам кружевной платочек.
При всей неловкости ситуации Маркус прекрасно бы с нею справился, если бы не поведение дяди