– Будет тебе, Китти, – бросил он, усаживаясь перед камином и возвращаясь к своей обычной шумной манере общения. – Конечно, смерть Джулии всех нас шокировала, но давай не будем лицемерами. Не скажу, чтобы меня это не потрясло и что я не сожалею о ее кончине. Как-никак, она приходилась мне родной сестрой. А уж властности ей было не занимать. Но характерец был у нее прескверный, как у старой ведьмы. Давай смотреть фактам в лицо.
Тетя Китти отняла платок от глаз и повернулась к брату. Вид у нее был, как у кролика, попавшего в силок. Бледные щеки порозовели, покрасневшие голубые глаза сверкали праведным гневом.
– Вилли! – взвизгнула она, собрав все имевшиеся силы, дабы противостоять этому вопиющему издевательству над приличиями. – Это твоя родная сестра! В то время как она мертвая лежит наверху, ты позволяешь себе говорить о ней так, как никогда не осмелился бы еще вчера, когда она могла тебя слышать!
Дяде Уильяму явно стало неловко, но не в его характере было принимать упреки с достоинством или хотя бы с должным тактом. Он раздул щеки, несколько раз привстал с места и обрушился на Китти, которая уже сама изумлялась всплеску своей смелости.
– Я сказал бы Джулии в лицо что угодно, – заявил он. – И всегда это делал. Она была проклятой старой мегерой с отвратительным характером! И таким же был Эндрю – два сапога пара! Без них в доме станет спокойнее. Ответь мне, если можешь. И не называй меня Вилли!
Маркус, предельно ошеломленный этим поединком нервов и наплевательством по отношению к другим, что часто проявляется в семейных сценах, отвернулся и стал рассматривать выцветшую акварель, на которой были изображены ворота Колледжа святого Игнатия. Однако мистер Кэмпион продолжал смотреть на престарелых брата и сестру со своим всегдашним выражением доброжелательной глупости.
Тетя Китти дрогнула, но после наскока на брата уже не могла остановиться.
– Джулия была хорошей женщиной, – возразила она. – Ты, Уильям, ей в подметки не годишься. И я не желаю слушать, как ты очерняешь ее дорогую память. А ведь ее еще даже похоронить не успели. Не хочу даже думать, чем это для тебя закончится, Вилли. Никакая религия тебе не поможет.
Дядю Уильяма прорвало. Желчный, с нервами на пределе, он, как и многие мужчины его типа, относился к своей бессмертной душе как к чему-то материальному и непристойному.
– Китти, ты можешь называть меня как угодно, но лицемерия я не потерплю! – загремел он. – Ты не можешь отрицать того, в какую жизнь тебя загнала Джулия. Ты не можешь отрицать, что она лезла из кожи, только бы задеть Эндрю и меня своим ядовитым языком и проклятыми алчными привычками. Кто требовал, чтобы свежий номер «Таймс» приносили ей в комнату, а в гостиной он появлялся лишь в три часа пополудни? Она ни разу в жизни даже дверь за собой не закрыла и, если усматривала возможность сделать кому-то какую-нибудь отвратительную пакость, непременно это делала!
Тетя Китти собрала остатки своих хлипких сил для последней атаки.
– Зато она… – Тело тети Китти сотрясалось от гнева. – Зато она никогда не выпивала втихаря!
Дядя Уильям оцепенел. В его голубых глазках появилось затравленное выражение. Лицо пылало. Он с ненавистью смотрел на сестру. Когда дальнейшее молчание стало невозможным, он заговорил, но совсем не так, как намеревался. Голос его зазвучал громче и тоном выше.
– Это гнусная ложь! – взревел он. – Проклятая и подлая ложь! У тебя, сестрица, ум отравлен. Как будто нам в доме мало бед, чтобы ты еще пыталась вывалить на меня свои голословные обвинения… – Голос его дрогнул и затих.
Раньше, чем прозвучала сия тирада, тетя Китти вдруг сжалась. Она порывисто села на один из стульев с высокой спинкой, окружавших стол. Ее глаза закатились вверх, рот открылся, и оттуда раздался наполненный болью истеричный смех. Она сидела, раскачиваясь взад-вперед, пока дядя Уильям, целиком забывшись, орал на нее в безумном стремлении заставить ее умолкнуть.
Тогда мистер Кэмпион шагнул к ней, схватил за руку и сильно ударил по запястью, одновременно заговорив с нею жестким тоном, столь непохожим на его привычное бессвязное бормотание.
Маркус двинулся на дядю Уильяма, не представляя, как утихомирить буяна. Джойс помогала мистеру Кэмпиону.
И когда шум в гостиной достиг предела громкости, дверь вдруг распахнулась и на пороге появилась двоюродная бабушка Джойс.
Властная личность, прожив на свете больше восьмидесяти лет, обязательно приобретет хотя бы следы величественных манер. Миссис Каролайн Фарадей, вдова доктора Джона Фарадея, бывшего когда-то ректором Колледжа святого Игнатия, обладала этими манерами в полной мере.
Эта старая женщина имела впечатляющий облик без признаков уродства, которыми преклонный возраст часто искажает властные лица.
Стоит отметить, что через считаные секунды после ее появления в гостиной установилась полная тишина. При маленьком росте миссис Каролайн поражала удивительно прямой осанкой. Мистеру Кэмпиону, завороженно взиравшему на нее, даже показалось, что бо́льшая часть тела пожилой женщины являет собой сложную конструкцию из китового уса, прикрытую строгим черным шелковым платьем. Плечики миссис Кэролайн покрывала накидка из кремово-розовых игольчатых кружев, мягкая паутина которой скреплялась возле горла большой сердоликовой брошью. Ее спокойное лицо с черными блестящими и живыми глазами обрамлял короткий шарф из таких же кружев, повязанный на манер чепца и скрепленный широкой черной бархатной лентой.
Кружева, возможно, были единственной ее слабостью. Она собрала обширную коллекцию и постоянно их меняла. Во всяком случае, мистер Кэмпион, которому пришлось прожить в этом доме некоторое время, ужасное, надо сказать, и который всегда подмечал такие детали, ни разу не видел, чтобы миссис Каролайн два дня подряд носила одни и те же кружева.
В гостиную хозяйка гнезда Фарадеев вошла с тонкой черной тростью в одной руке и голубой чашкой с блюдцем – в другой.
Остановившись у двери, она, словно маленькая орлица, посмотрела на сына и дочь как на глупых, вздорных детишек, каковыми их и считала.
– Доброе утро, – поздоровалась она, и Кэмпиона удивил ее молодой, энергичный голос. – Скажи, Уильям, неужели для самооправдания нужно поднимать такой шум? Я тебя услышала еще на лестнице. Неужели я должна напоминать, что в доме находится покойница?
Возникла тягостная пауза. Маркус вышел вперед. К его великому облегчению, миссис Фарадей ему улыбнулась.
– Рада, что ты пришел, – сказала она. – Полагаю, твоего отца по-прежнему нет в Кембридже? Ты привез с собой мистера Кэмпиона?
Маркус вытолкнул перед собой Кэмпиона, и состоялась церемония знакомства. Поскольку руки миссис Фарадей были заняты тростью и чашкой на блюдце, она обошлась без рукопожатия и изящно поклонилась, наградив молодого человека одной из