– Да что происходит? – Аполлинария Модестовна не успела разволноваться: ей предстояло наскоро привести в порядок комнату, раз уж туда пожалует драгоценная дочь. А там постель разобрана и вообще. Хорошо, что имелось чем угостить, хотя Лидия держала в руках что-то съестное: как обычно, притащили с собой, не доверились кулинарным талантам старой баронессы.
Они зашли в комнату и принялись все втроем споро наводить порядок. Раздался звонок: два раза. Это к ней. Аполлинария Модестовна выпрямилась, навесила на лицо равнодушие, а спину выпрямила, как на выходе великой княжны в одна тысяча девятьсот тринадцатом, когда империя праздновала трехсотлетие дома Романовых. Дверь открылась в темноту подъезда, поэтому было трудно разглядеть гостя.
– Моя Полли? Неужели это вы? Я… я вернулся с… с фронта. Вы позволите пройти?
Кровь убежала из ненавистной тюрьмы сердца, с шумом опрокинулась в голову. Баронесса зашаталась, она узнала этот голос, но не поверила ушам и судьбе.
– Прошу прощения?
– Полли! Вы не узнаете меня? Как такое возможно? Или вы не чаяли, что супруг вернется домой?
– Ипполит? Это вы?! – Аполлинария Модестовна отступила назад, и гость прошел внутрь, безжалостное электричество осветило знакомое, родное, просто очень постаревшее лицо. Она думала, что вот-вот упадет в обморок, но мадемуазель Надин твердо внушила ей, что в подобной ситуации это неуместно.
– Да, сударыня. А почему же вы эдак фраппированы? – Он неспешно разулся, направился по коридору, озадаченно разглядывая стены с детскими рисунками, цветочные горшки на выеденном временем паркете, корзину с бельем незадачливой Люськи. Оставалось лишь порадоваться смолкнувшему Глинке.
Хозяйка осторожно следовала за ним, беззвучно открывая рот.
– Вам наверняка нагнали жути про мое ранение… Да, я… я был ранен… хоть служил фронтовым корреспондентом, а вовсе не пулеметчиком. – Он тоненько засмеялся и взялся за дверь своего, то есть уже давно не своего кабинета.
– Лучше пройти сюда. – Аполлинария Модестовна дрожащей рукой направила его к себе.
– Как… как все у нас поменялось. Откуда эта… эта безвкусица? – Пришелец кривился на стоящие ополчением чужие шкафы и тумбы.
– Пожалуй, вы кое-что пропустили.
– Да… Я ведь уже сказал, что запамятовал? Да?.. Нет?.. Ну вот, очевидно… Так что вот поправился и… домой. Простите, что не писал…
– Что это означает, сударь? – Аполлинария Модестовна почти силой впихнула гостя в свою комнатку. – Что вы хотите сказать этим «запамятовал»?
– Ох, боже мой! Да вы перетащили сюда мой любимый диван! Теперь все понятно. Конечно, мне лучше здесь. Без дивана я как будто не дома.
– Да-да, диван… именно диван… Так что же вы забыли? Неужто все?
– Я… я обеспамятел… Очнулся, ни адреса не вспомнил, ни вообще… И вот… теперь вспомнил…
Аполлинария Модестовна тяжело опустилась в кресло, сзади подошла Лидия, молча взяла за руку, принялась считать пульс. Из коридора доносились шаги и голоса, ее звал Ким своим смешным «мадам бабушка», кажется, снова звонили, но все это не имело никакого значения.
– Ипполит Романович Осинский! Вы мне не снитесь? – четко выговорила старая баронесса. – Это действительно вы?
– Я, голубушка. Неужто так постарел? Простите, я действительно запамятовал, как уходил, каково тут все было… Едва-едва начинаю припоминать…
Дверь за его спиной не захлопнулась, только притворилась и теперь снова осторожно открывалась. В щель заглядывали Тамила Ипполитовна, Степан Гаврилович и Владлена.
– Ипполит Осинский, извольте обернуться, там ваша дочь, – велела Аполлинария Модестовна.
– Тася? – Он обернулся и тут же резво, не по-стариковски вскочил, распахнул объятия, которые так никого и не приняли.
– Papa? – Тамила узнала его сразу, как будто не прошло тридцати с лишним лет. Влада хлопала глазами – точно такими же, как у бабки.
– А мы-то полагали, что это мой визит станет сюрпризоном, – выдохнул генерал, смело прошел в глубь тещиного царства и пожал руку новообретенному тестю.
Глава 16
Белое степное солнце утомилось плутать между редкими облаками и скатилось к подошвам бескрайних пастбищ, к далеким северным озерам. С юга, со стороны гор, подобрался прохладный язык вечера, несмело лизнул раскаленные щеки каменных балбалов[31], обжегся и обиженно спрятался под деревьями. Пологий холм расправил плечи навстречу сизым сумеркам и как будто стал выше. Под его волнистой юбкой спрятался шалунишка родник, и это место превратилось в крошечный оазис посреди неприветливой, выжженной степи. Терпеливый и старательный родничок выдолбил пещеру, ставшую окошком для подземных духов, протянул длинную голубую руку вперед, норовя погладить нежное оперение молодых березок или похлопать по курдюкам пугливых овец. Он налил под ноги холму лужицу, и ее назвали Айнабулак за гладкую честную поверхность, куда смотрелись девицы на выданье и молодые снохи из прилепившегося к бережку аула. Селение напоминало виноградную кисточку, каждая юрта – отдельная виноградина, а вместе – гроздь.
Новый, двадцатый век в этих запущенных краях потерял отчеканенное в бронзе лицо, завесил его ветошью и ничем не отличался от предыдущих – от пятнадцатого, шестнадцатого, да и вообще от Средневековья. Необъятная Российская империя – нерадивая хозяйка. Она так и не провела инвентаризацию захваченных генералами земель, не доила из них пользу, не строила дорог, не прививала местные народы от древней кочевой болезни. Вместо этого она ввязывалась в разные войны.
Ипполит Романович перевернулся на другой бок и застонал. Любое движение отзывалось болью в шее и спине. Он лежал в просторной и чистой юрте на стопке войлоков. В очаге посередине дымилась какая-то пряная трава, ведунья Зинат называла ее жусан[32], но барон помнил другое имя – артемизия. В ауле кроме него задержались два казака – Ермолай и Богдан, выделенные семипалатинским атаманом в проводники. Остальные – художник Самуил Мартынович Дудин, горный инженер Дмитрий Арсеньевич Смирнов, археолог Владимир Иванович Каменский, его керченский помощник Самсон Петрович Петренко, нанятый в Семипалатинске переводчик Босук Темирович Хохо и сам руководитель экспедиции Сергей Федорович Ольденбург – ушли на десятый день после похорон, дождавшись из Лепсов доктора и новых сопровождающих взамен Ермолая и Богдана. Наверное, еще кто-то приезжал, но Ипполит Романович того не помнил.
Его путешествие началось под бодрые такты авантюрного марша. Снаряженная по высочайшему повелению экспедиция отказалась брать с собой лишних людей – денег дали ровнехонько на то самое и ни копейкой больше. Требовалось многое закупить, организовать, проплатить. Однако никто не возражал, чтобы любопытные поехали с ними самотеком, то есть на собственные средства. Ипполиту Романовичу страсть как хотелось отправиться в Китайский Туркестан, да еще с такими толковыми, ученейшими спутниками. Афанасию Шапиро тоже. Они поскребли по вотчинам и набрали нужный капиталец. Вся весна одна тысяча девятьсот девятого года прошла под знаменами скорого похода, обреченного на прославление их имен в науке и вообще. Между собой сразу оговорили, что работать станут сообща, в соавторстве, а редкости, в поимке коих ни один не сомневался, по возвращении продадут ценителям и, скорее всего, сторицей окупят расходы. Они накупили экипировки, чертежной и прочей утвари, справочников и запасных линз, взяли из дома фотоаппарат, бинокль и охотничьи ружья, уложили рядком пачки с сухим печеньем, кое-что из лекарств, бинты, зонты и консервы. Все. Теперь путь к открытиям станет комфортным. Багаж удалось отправить с оказией в Санкт-Петербург пораньше, а в мае Осинский и Шапиро с ранцами, в высоких сапогах с засунутыми за голенища ножами, в широкополых шляпах походного образца стояли на перроне, поджидая поезд в столицу.
Афанасий Шапиро не больно жаловал академическую дотошность, он хотел стать ученым-просветителем, русским Жаком Паганелем на неисследованном Востоке. Он учил мандаринский язык, круглый сочный рот посреди светлых завитков бороды старательно ломал хитрые интонации. В походном обмундировании Шапиро напоминал американского золотоискателя с алчным голубым пламенем в глазах. Холостяк, весельчак, неустанный и неунывающий проныра – да, со спутником Осинскому повезло. Сам Ипполит Романович более тяготел к этнографии и этнологии, к малым народам, их самобытному пути. Он неплохо владел татарским наречием и резонно полагал, что освоит и прочие тюркские языки, тем более с его выдрессированным музыкальным слухом. С китайским он не связывался, про Поднебесную и без него много