Чумков подошел к окну, перегнулся на улицу и в сердцах сплюнул. Дочь посмотрела на него озадаченно, но без испуга.
– Ты не хочешь все честно рассказать матери? – спросил он не оборачиваясь.
– Что именно рассказать?
– Как я понимаю, вся эта колбасятина между вами из-за Игната? Она не знает, да? – Он медленно повернулся. Солнце светило ему в спину, перед окном стоял силуэт без лица, как в театре теней.
Влада опешила, раскрыла рот, но ничего не сказала. Пришлось съесть всухомятку все заготовленные отпирательства, обличения и колкости. Она тихонько, полушепотом спросила:
– А… а ты откуда знаешь?
Степан Гаврилович не стал растолковывать, что Игнат воевал в его корпусе, под его началом. И о том, что все солдатские письма проходили эдакую карантинную обработку, только вместо санитаров ими занимались политруки и их помощнички. И наконец, о том, что за расположением комкора гнались не хуже, чем за медалями, поэтому он сразу же узнал, от кого именно получал свои треугольнички Игнат Елисеевич, рядовой с приемной фамилией Бахытжанов.
– Я, моя маленькая Джульетта, генерал Советской армии, мне докладывают обо всем, что касается службы, лично меня, моего дома или моей семьи. Если бы машина работала иначе, я бы сейчас садовничал или станочничал. Это механизон, его однажды сломаешь, и все встанет.
– Я… я не совсем понимаю, – промямлила Влада. Она покраснела, запуталась, уронила с полки тоненькую свечку на случай перебоев с электричеством, наклонилась, чтобы ее поднять, пока не раздавили. – А… почему ты не сказал маме?
– Докладывают мне, а не я, – усмехнулся отец. – И вообще это не ее дело… Да и не мое. Однако я совсем не угадываю, отчего эта конспиративная трясоусобица. Почему мать против? А Лидия Пална? Может, ты мне пояснишь?
– Ты… ты все знал?
– А как ты думала!
– А ему ты сказал? Игнату?
Ей казалось, что генеральский кабинет перевернулся и торчит диванными ножками вверх, грозя проткнуть насквозь крышу, а сама она застыла в полете, как шагаловские влюбленные – так и вылетит в окно, чтобы отправиться путешествовать по облакам… Отец все знал, молчал и по его поведению незаметно, чтобы возражал. Перед Владленой Чумковой засиял совершенно новый и безопасный мир, простой и отрадный. Неужели так можно?
– Нет, конечно! Ты… ты дуралейка, что ли? – хмыкнул Степан Гаврилович.
– Да, пап, дуралейка! Такое словцо смешное!
– Это не мое слово. Это такая девушка была давным-давно, любила его употреблять. С мамой твоей дружила, любви хотела. Эх… – Он прошел к своему креслу, но садиться на волка не стал, будто боялся его мертвых зубов. Покосился и устроился на диване рядом с дочкой. – Ну, что делать будем? Давай уж напрямки.
Они проговорили еще с четверть часа, не больше, потому что генерал привык все решать по-военному, в ритме походного марша. Автомобиль за ним уже приехал, постоял перед калиткой и тихо укатился в тень, водитель не сигналил и даже заглушил мотор. Наконец Степан Гаврилович встал, похлопал дочь по плечу, как проштрафившегося лейтенанта, взял планшет и еще лопушистый портфель. Дежурно кивнув жене, он спустился с крыльца. Ветка боярышника поклонилась ему вместо швейцара, колючки багульника попробовали вцепиться в штанины, удержать, но куда им угнаться за прытким генералом! Влада отправилась к себе, но не переводить приторный роман, а писать письмо возлюбленному. Тамила Ипполитовна озадаченно проводила глазами подпрыгивающую на ухабах машину:
– Странно-то как… И не поцеловал… – беззвучно прошептала она про себя и для себя, но Лидия все равно прочитала по губам.
* * *
Две недели до намеченных мирных переговоров с Аполлинарией Модестовной прошли без приключений, а в воскресное утро у Тамилы разболелась голова. Впереди ее ждали приготовления к мероприятию, после коего наверняка удесятерятся все боли. Но до него еще надо доскрипеть, а пока пришлось упаковать все тревоги в багажник и катить по привычной дорожке. Ким получил распоряжения по хозяйству и начал крутить велосипедные педали в сторону рынка, Лидия забаррикадировалась на кухне с противнями и сковородами, сама генеральша отправилась на соседнюю улицу проводить в последний путь бабу Нюру, с которой подружиться как следует не успела, но отказаться от похорон посчитала неприличным. Перед глазами проплыл простой гроб, заплаканные лица, наваленные беспорядочной кучей живые цветы. Мысли вернулись к собственной матери: долго ли им осталось ссориться? Наверное, будь они обе посмирнее, помилостивее друг к другу, судьбы прожились бы потеплее.
Это воскресенье Аполлинария Модестовна наметила посвятить омоложению своей берлоги: с тяжелым сердцем выставила за порог три стопки книг, освободила от старья ящик комода, разодрала на хозяйственные надобности отслужившее пальто. Последний жест – вопиющая щедрость – разрезала мясным ножом натрое усталый ковер, одну часть кинула перед входной дверью вместо поганой тряпки, вторую постелила перед собой в общем коридоре, а последнюю вручила Славским на правах нежадной родственницы. Она прозревала, что на ближайшее будущее Ким станет частым гостем, а ей самой придется подолгу дышать улицей. Такая перспектива отнюдь не угнетала старенькую мадам, напротив, она страшно гордилась своей важной миссией – лечить раненую любовь. Самое сладкое: заново обрученные пока скрывали свой подвиг от Чумковых, а ей сказали. Она единственная была свидетельницей и болельщицей их робкого счастья… Что ж, у медали всегда две стороны, и это как минимум.
Погода разрубила день, словно мечом. Утро приставило к свирепому солнечному глазу белесый лорнет облаков и усмирило зной, а полдень вылупился жарко-оранжевым, без сизых примесей обещанного дождя. Летние мороки летали по двору тополиным пухом, на асфальте уверенная взрослая рука начертила классики, по ним прыгали одинаковые панамки. Из окон струилась праздная, выспавшаяся выходная жизнь. Беззлобные пьяные матерки кружились в воздухе вместе с мухами, коты исповедовались хозяйкам о ночных развратных похождениях, выпрашивая взамен рыбьи головы и требуху. Бездарная дочь соседки Люси долбила по клавишам простенького Глинку, оставалось только порадоваться, что ее не слышал сам Михаил Иванович.
Послеобеденная дрема сыграла с Аполлинарией Модестовной злую шутку. Она вывесила на улицу перины и одеяла, дабы как следует прожарить под солнцем, сама тем временем приготовила обед, вымыла пол, с аппетитом поела и, умаявшись, прикорнула. Пробуждение вышло ужасным: ей привиделось, что на город упала скорая ночь, под ее приглядом некие злыдни бессовестно своровали всю ее пуховую рухлядь и надо бежать за ними, догонять, лупить палкой для выбивания пыли. Она и бросилась со сна вдогонку, не разглядев сослепу, что вечер и не думал вступать в права, что отстоявшее полуденную смену солнышко ласково гладило старенький дворик и ее подушки-перинки вместе с ним. Она стояла перед домом, сжимала обмотанную дерюжкой рукоять самодельной хлопушки, тяжело дышала.
– Добрый день, мадам бабушка, – раздалось над ухом, и перед прояснившимся взглядом предстал Ким. За его спиной топталась Лидия Павловна. – А мы к вам. Позволите?
– Д… да-да, проходите. Я сейчас принесу… les oreiller et couverture[30].
– Я сам принесу, только закину харчи на кухню, – влез Ким. – А вы пока встречайте гостей.
– Гостей?
– Да. – Он подмигнул, улыбнулся и убежал вперед.
Лидия переложила обе авоськи в левую руку, а правой заботливо взяла мадам за провисший локоток:
– Да, Аполлинария Модестовна, мы не одни. Сейчас… сейчас подойдут… и другие. Только не извольте нервничать или… удивляться.
– Да что с вами, Лидия Павловна? С чего бы мне нервничать?
– Просто… сегодня не как обычно. Тамила Ипполитовна намерена…