Экспедиция нацелилась на Китайский Туркестан, что лежал южнее Тянь-Шаня. По сведениям англичанина профессора Грюнведеля, местность изобиловала буддийскими храмами, древними городищами и загадочными, покуда не отнесенными ни к одной цивилизации руинами. Этот кладезь притулился к самому краю Поднебесной, вплотную к российской границе, где редко ступала нога человека, тем более исследователя.
Они выехали из Санкт-Петербурга шестого июня и без заминок добрались на поезде до Омска. Дорога вышла приятной, много спорили, делились прочитанным, строили догадки, маршруты, планы. В Омске экспедиция, а с ней и Осинский с Шапиро пересели на пароход и царственно поплыли вверх по Иртышу, катившему валуны серых волн меж невыкошенных, подбитых ранней желтизной лугов. Райскими кущами зеленели острова, крутые обрывы брюзжали и осыпались глиняными комьями. Плавание завершилось в Семипалатинске – вполне приличном провинциальном городке с домами на каменных цоколях, мощеными тротуарами и чистыми лавочками. Здесь заканчивалась цивилизация. Дальше их повезут кони и тарантасы.
Не задерживаясь сверх необходимого, путешественники погрузили в повозки многочисленный скарб, перекрестились и в сопровождении четырех казаков да нанятого переводчика со смешной фамилией Хохо отправились верхами в Чугучак. Степь отцвела, дышала жаром и бесприветностью, покашливала пыльными завитками над сопками. Она походила на огромное, нерадиво отутюженное покрывало, неоглядный простор без вышивки, бездумную расточительность Всевышнего. Овечьи отары, как моль, подъедали его с краев, но она не уменьшалась и не печалилась, подмигивала озерцами солнцу и призывала шакальим воем животворящие дожди. Холмы не больно скрашивали рельеф, только путали направление. Спуски цеплялись за хвосты лошадей репейниками, а подъемы выжимали соленый пот.
Когда вышли к предгорьям, идти стало повеселей, ночи насытились прохладой, зато подросли и возмужали кучугуры. Хохо оказался очень полезным пряничком: всю дорогу рассказывал легенды и сказки, вплетал чужие слова, красовался ими, потом растолковывал. Афанасий записывал за ним, склоняясь к передней луке седла, и однажды едва не упал, заслушавшись про очередного Алпамыса[33]. Путники пережидали зной у мелких речушек, поэтому не особенно от него страдали, зато имелся досуг вволю поиграть предположениями.
– Сегодня утром, как проезжали аул, две малые девчонки у колодца нам повстречались. Видали? – Художник Дудин что-то по памяти черкал в альбоме, иногда закрывал глаза и задирал к небу голову, видимо, вызывал требуемый образ. – Так вот: одна лицо споро прикрыла драным платком, а вторая и вовсе наутек пустилась. Потом Босук Темирович пояснил, что они уже чьи-то жены. А ведь совсем соплюшки еще, им бы в куклы играть! Дремучие нравы, косная материя!.. Как думаете, Ипполит Романыч, через сотню лет придет в этот край цивилизация?
– Разумеется, придет, – ответил вместо Осинского Сергей Федорович. – И не через сотню лет, а значительно раньше. Но… закрывать лицо – это вовсе не признак дремучести. Под чадрой может скрываться и образованная, просвещенная особа. Это просто традиции, как, например, европейские женщины прикрывают ноги или грудь. Ведь, по сути, что ноги, что лицо – части тела, в них ничего зазорного нет. Но почему-то спрятанные ноги у нас приветствуются, а против упрятанных под покрывала лиц мы восстаем.
– Согласен, – добавил Ипполит Романович. – Чадра только возбуждает аппетит узнать, что за красавица под ней притаилась.
– Да и не все женщины закрывают лица. Это здесь, в степи, а в городах такое нечасто увидишь. Вспомните семипалатинские улицы.
– Конечно, в степи. В городах-то больше русские живут, – хохотнул со своего места Афанасий. – А вообще кочевники, скажу я вам, более живучи. Они издавна приучены не встречать угрозу оружием, а убегать от нее.
– Правильная тактика. Но ненадолго. Все равно догонят. – Дудин отложил карандаш и размял кисть.
– Это мы с вами понимаем, Самсон Петрович. Но тяги-то к выживанию у них в разы больше, она скопилась в народе сотнями поколений. Их мало, условия жизни тяжкие, надо сберегать каждую голову. – Ипполит Романович сел на любимого конька и раззадорился. – Честно говоря, у меня имеется своя гипотеза. В стародавности, когда одно племя нападало на другое, можно было сражаться или отойти. Кто сражался, тот знал, что выживут далеко не все. И даже знал, что отойти проще, легче. Но шел драться. Значит, у них недоразвился орган, отвечающий за самосохранение. Так же и с теми, кто лазал по скалам, бродил по лесам, отправлялся в плавание. Дома сидеть – оно всяко безопаснее. Но скучнее и… бесприбыльнее, что ли. А у кого рождались потомки? Верно, у тех, кто себя берег, не совался в пасть зверю и не нанизывал себя на копье. Вот эти размножались.
Ольденбург отошел к Хохо, завязал с ним беседу, Дудин снова увлекся рисунком.
– Так, по-вашему, все ныне живущие на земле – это потомки первобытных боягузов, что умели себя сберечь? – скептически резюмировал Шапиро. – Мало чести нашему поколению.
– Да, мы все сегодняшние – потомки трусов. Семя храбрецов давно покоится в земле.
– Нет вашей правды! Храбрость не передается по наследству, а вырабатывается воспитанием и собственными взглядами на мир и эпоху. Не бояться невозможно. Храбрец тот, кто боится, но все равно дерется.
– Да почему же вы про храбрость? Я ведь не про нее, голубушку, а про самосохранение.
К ним снова подошел Сергей Федорович, присел на корточки, копаясь в походном ранце.
– А вот и нет! – Он выудил моток дратвы, вынул из сапога нож, отмерил с два аршина, отрезал. – Сначала выжили те, кто умел находить путь к своей пещере. В первобытном обществе главную роль играл навык ориентации на местности. Вот представьте себе: человечье стадо охотится на мамонта, преследует его. Бежать надо долго, иногда днями. Мамонт не простофиля, запросто в руки не дается. И они в доледниковом лесу, попросту в джунглях. Кто будет сыт? Тот, кто не отвалился от стада, не потерялся. Кто выживет? Тот, кто вернется к семье с мясом убитого мамонта. Самое первое – оно.
– Снова согласен с Сергей Федорычем, – обрадовался Осинский. – Сначала пузо. В те времена выживали люди со встроенным компасом. Мы все их потомки.
– Исходя из ваших слов, любезные мои, кочевники куда более приспособлены к жизни, чем оседлые. Не только их пращуры выжили в охоте за мамонтом, но и деды с прадедами культивировали этот ценный навык, пересекая такие вот, – Афанасий простер руку, обнимая ей бесконечное покрывало степи, – пространства. А что ж они такие отсталые?
– Они не отсталые, а просто юные. Это все по меркам человеческой истории молодые народы. Русичи тоже такими были полтыщи лет назад. Кочевникам еще время не пришло помудреть. Им только предстоит докарабкаться до вершин цивилизации. И кстати, в нынешнее время этот путь не займет столько времени, сколько у старушки Европы. – Ольденбург спрятал дратву в ранец и снова отошел к переводчику.
Ипполиту Романовичу очень нравились подобные диспуты. Здесь, вдали от академических кафедр, все вроде помолодели, стали мальчишками-фантазерами и от души делились придумками. Кровь закипала ретивой брагой, хотелось перевернуть мир с ног на голову, добыть доказательства невесть чего и показать всему миру, что тот отчаянно заблуждался, топал не туда и не за тем. Нет, не напрасно он так рвался в эту экспедицию.
Через неделю пути полагался двухдневный привал. Они дошли до удобной рощицы у подошвы холма, стали лагерем по соседству с аулом, напились родниковой воды и расставили палатки. Аксакал, глава рода, умело поторговался и сбыл путникам молодого барашка, велел его разделать, и вскоре молодой чабан доставил еще теплую печень, розовые ребрышки и покрытые нежным жирком ляжки. Ермолай с Богданом живо завели костерок, растопырили треногу, принялись варить в котле мослы и жарить на углях мякоть. По роще пополз запах языческого праздника. Вечер прошел в кухарничании. Когда совсем стемнело, тот же джигит принес опаленную баранью голову, черную и лоснящуюся, с выпяченными вперед кривоватыми зубами и ровнехонько запаянной шеей, как будто тулова и вовсе не полагалось и голова отжила положенное сама по себе. Парень любовно держал ее на деревянном подносе, хвастался, какой она вышла ладной и удобной. Он с поклоном протянул свое подношение Ольденбургу, безошибочно выделив в нем главного.
– Что это? – Сергея Федоровича подарок несколько фраппировал. Отрезанная голова источала запах паленой