– Этикет всегда один, и он непогрешим. Жива, как видите. – Баронесса не раскрыла объятий, не потеплела взглядом. Она молча повернулась и пошла в глубь квартиры, блудная дочь последовала за ней. О прошлом ни слова…
Тамила медленно скользила за матерью, в животе ухало и ныло, новое платье теснило, хотелось распустить поясок. Коридор сузился, приняв на поруки старый шкаф с ситцевыми шторками, трюмо без одного уха и две тумбы из разных опер. Одна была повыше и повезучей: ее некогда покрывал желтый лак. Зато вторая попозже родилась, хоть ее просто покрасили, как пол в больнице. Все комнатные двери плотно прилипли к своим косякам, оглохли, закрыли рты на разнородные замки. На отцовском кабинете висели детские рисунки, гостиная сменила благородно оплетенное стекло на грубую фанеру. Стены недавно переоделись в новые обои – рябая охра. Они не успели запачкаться или залосниться, но все равно выглядели недовольными – наверное, хотели ярких цветов. На пороге ее собственной комнаты сперло дыхание: именно оттуда доносились муки славного Моцарта. Рука сама собой потянулась, но вовремя сменила маршрут и просто приласкала крючок от старого светильника. За углом рядом с уборной висели клетчатые шторки, за ними угадывались полки, сбоку торчало обмылком ушко унитазного стульчака. Она не удержалась и зацепила мизинцем занавеску, подглядев в тайники коммунального быта. Оказалось, что там не один стульчак, а множество, посчитать не удалось. Со стороны кухни пахло не стряпней, а стиркой. Туда вели кошачьи следы жира, паркет в том направлении темнел и смотрелся помоложе. В остальном пространстве он белел сухими вытертостями, точно как его потускневшая хозяйка. Между бывшими помещениями для няни и горничной лежал кучей какой-то летописный мусор: стопки газет и старых тетрадей. Тамила испугалась, как бы среди них не оказалось ее собственных. Под ноги выпрыгнул поздороваться мячик, за ним мальчик в криво застегнутой рубашонке цвета помрачения рассудка. Ребенок обмахнул их неприязненным взглядом, но не соизволил даже кивнуть. Чья-то улыбка блеснула желтым зубом в двери чулана и тут же заслонилась развешенным внутри бельем. Эта коммуналка напоминала разрезанный пирог: каждый кусок на отдельной тарелке, и нет уже ни красоты, ни первоначального стройного замысла, ни умелого защипа по краю, начинка и та неравномерно сбилась, вываливалась из торцов. Нет, такую квартиру она не любила и не вспоминала, ее детство прошло в другой. Тамила запретила себе ностальгию, напустила в лицо прохлады, как велели правила хорошего тона.
Аполлинария Модестовна шла впереди с деревянной спиной. Она не узнала своей Тасеньки. Эта корпулентная цветущая женщина с картинно красивым лицом не могла выпестоваться из той кукольно-бисквитной девочки, что бегала по этим паркетинам и любила собирать воск со свечей, называя его слезками огонька. Она планировала распахнуть объятия, расцеловаться, как нынче модно, но увидела взрослые глаза в подтеках ранних морщин, щедро намазанные губы и не смогла, не хватило сил расставить руки. Эта чужачка вовсе не ее дочь.
Войдя в комнату Аполлинарии Модестовны, Тамила плюхнулась на диван, ноги ее не держали. Она узнала старого приятеля из кабинета papa и обрадовалась ему, хоть в детстве он казался не в пример сановитее. Ей не хотелось смотреть на постаревшую мать, лучше на многоликий интерьер: бюро, стол под серым сукном, книги, буфет из столовой, круглый стол из гостиной, отцовское рабочее кресло и еще одно на низеньких ножках, стулья с витыми спинками, знакомые ковры, на которые не хватало стен. Среди этого антиквариата maman сама выглядела отжившим, увядшим цветком иной эпохи. Фортепиано – один из кошмаров прошлого – отсутствовало, и Тамила повеселела. О чем говорить? Нельзя вспоминать обиды и строить планы. И вообще лучше, чтобы запевалой выступила не она. Но мать молчала, бесстрастно разглядывала ее и будто с кем-то сравнивала. Требовалось расщепить тишину.
– Вы, мадам, решительно захламили комнату, тут воздуха не хватает. – Тамила поднялась, подошла к окну распахнуть створки и не справилась: подоконник заставили глупенькие глиняные статуэтки, вазочки, стопки книг. – Ох, как вы живете в этакой затхлости?
– Живу не хуже вас. Не голодаю. На паперти милостыню не выпрашиваю.
– Вы служите?
Как ей не приходило в голову, на что все эти годы существовала мать? Почему эту материю не затронули ни в одном письме?
– Да. – Аполлинария Модестовна замялась, тема ее не вдохновляла. – Хоть и не пристало даме… моего возраста и сословия.
– Да забудьте! Это все решительно в прошлом! – Дочь обернулась с искренней улыбкой, даже сделала шаг навстречу с намерением то ли обнять, то ли потрясти, но тут же замялась, передумала, снова обернулась к заваленному старьем подоконнику, принялась снимать печальный пыльный скарб, ставить на пол, на стулья, расчищать место с твердым намерением открыть ленивое окно.
– Оставьте, Тамила, я сама. – Баронесса потеплела. – Я сама уберу, давно пора. Извольте лучше угоститься чаем.
– Нет уж, давайте тогда вместе.
Снова ни слова о прошлом, даже когда они принялись перебирать рухлядь. Кое-что Тамила помнила с самого детства, как, например, тоненькую балерину каслинского литья на малахитовом треугольничке, непропорционально высоконькую и оттого походившую на танцующий призрак. Аполлинария Модестовна задержала в руках геологический атлас, выпущенный в одна тысяча девятьсот пятом году Императорской академией, посмотрела в сторону мусорного ведра, но тут же отвела взгляд, стала разыскивать ветошь, нашла объедки нижней юбки и принялась ревностно оттирать пыль.
– Я служу канцеляристкой в музыкальном заведении… в школе, веду записи учащихся и преподавателей, – поделилась она с явным нежеланием, только в силу воспитания.
– Замечательное место!
– Скоро стану пенсию оформлять. Как видите, у меня все сложилось. А вы, как я понимаю, изволите тунеядствовать?
Дочь растерялась. Она долго путешествовала с мужем по армейским казармам, временным квартирам, поездам и походным лагерям, тогда было не до карьеры. Степан Гаврилович хоть и молчал, но она доподлинно знала, что ему приятно видеть супругу дома, цветущую, веселую, в чисто прибранной гостиной за аппетитно накрытым столом. Для того ведь и жена служилому человеку, чтобы занималась организацией тыла.
– Я не работаю, потому что занимаюсь домом и детьми, – отчеканила она. – У меня муж, он предпочитает жить так.
– Домом вашим, как я вынесла из писем, ведает прислуга по имени Лидия Павловна. Это верно, у нас всегда были горничные. Кровь-то не водица… А дети ваши уже выросли.
– Мы… мы просто помогаем Лидии Павловне. У нее решительно трудные времена.
– Ага, трудные. У кого они здесь легкие? Впрочем, кажется, у вас.
Тамилу обуяла злость.
– Если вас это печалит, мадам, можете настрочить кляузу. Нынче это в чести.
– И помыслить не желаю. Я ведь просто предупредить. Много завистников, знаете ли.
Ссора смялась, так и не успев расцвести. И тут Аполлинария Модестовна обронила, как выстрелила:
– А от отца так и не было вестей все это время.
Дочь от неожиданности уронила медную пепельницу, и та с бренчанием покатилась по полу, пока не опрокинулась навзничь под диваном. Значит, мадам просто раздружилась с головой, теперь ясно, отчего она такая и отчего не упоминала о прошлом.
– Вы ждете вестей от papa? Но… – Тамила давно уже похоронила отца и не вспоминала о нем. Иногда думалось, что неплохо бы найти могилку, если казенная надобность однажды занесет Степана Гавриловича в Туркестан. Досадно, что в прежнюю бытность в том краю она даже не подумала об этом. Но что же ответить сумасшедшей? Она кинулась за помощью к воспоминаниям. – Помните Персефону? Стояла у papa в кабинете.
Реплика услужливо помогла увести разговор в сторону, спасибо за это умненькой Персефоне.
– Эта дрянь? Ни разу не пожалела, что продала. Безвкусица.
– Ее ведь подарили grand-mère и grand-père… А сервиз с голубикой тоже продали? – Она повертела в руках облезлую чашку без рисунка.
– Продала. Кушать хотелось, знаете ли… Мне в отличие от вас, голубушка, никто хлебушка с маслицем не приносил, надо было выживать. Думаете, мне приятно вспоминать о тех временах?
– Простите, мадам. Мне очень… очень жаль. Вспоминая о papa, я часто думала о Персефоне.
– Как я понимаю, о родной матери вы не думали?
– Ну зачем вы? – Тамила испугалась, ей показалось, речь наконец зайдет о прошлом. – Очень часто думала, однако не… однако вы…
– Что? Не подобрали колких слов? Вот послушаете, как ваши отпрыски станут огрызаться, и вспомните меня. Извольте подождать, и по-иному заговорите… Они за меня отомстят…
– Мадам, опомнитесь, за что