Но то все чепуха, пустые мысли между кутьей навынос и чебуреками на обед. Через две недели у Тамилы Ипполитовны именины, Степан Гаврилович намеревался собрать гостей, чтобы отпраздновать, а заодно и хорошенько – не по-должностному, а по-человечески – перезнакомиться с новыми сослуживцами. К этому мероприятию надлежало подготовиться не хуже шефа какой-нибудь «Лоскутной» или «Англетера», причем не нынешних, постных, а прежних, где купцы и знать сорили ассигнациями прямо на пол, под ноги цыганам. Да, Лидия научилась отменно кухарничать на переездных конфорках, полевых кострах, дровяных печах и даже тандырах – всюду, куда военная судьба закидывала ее хозяина. Только блюда приходилось частенько сочинять из подножного материала: из травы и, если повезет, дичи, из тарбаганьего жира и рыбной мелюзги, из бараньих кишок и кормового овса. Ничего, с голоду не пухли, зато имелось с чем сравнить теперешний достаток.
У нее так и не срослось ни с одним холостяком из всех, кого усердно приглашали на новогодние посиделки или именины или просто попить чаю с волшебным пирогом. В окружении Степана Гавриловича водилось много завидных женихов, но все они казались кислыми уродцами по сравнению с незабвенным Елисеем. А его грубо выдернули из жизни, как здоровый и нужный коренной зуб, без которого горбушка не прожевывалась и каша застревала в дупле. Теперь все помыслы и молитвы о сыне. Игнату четырнадцать – самый возраст влюбляться. И уже видно отцовскую породу: высокий, тонкокостный, синеглазый. Одна промашка в лице: нос уточкой. Это от нее. И смотрел не ястребом, а тетеревом и чаще себе под ноги, чем в необъятный горизонт.
Стоило мыслям перескочить с Милы на Игната, так хозяйка, будто взревновав, зашла на кухню и уселась на вторую свежевыстроганную табуреточку. Ее картинно красивое лицо прикрывала тонкая вуалетка грусти, впрочем, она шла полковнице, как и все остальные оттенки настроения.
– Вы чем-то опечалены, Тамила Ипполитовна? – Лидочка поставила на плиту чайник, жестом предложила выбрать: ромашка или цикорий. Мила выбрала ромашку, даже в этом их вкусы сходились.
– Лидия Павловна, у меня тяжело на душе и решительно не с кем поговорить, – воинственно начала она. – Кимуля совсем от рук отбился, хочет по окончании в Москву. Как же нам его удержать?!
– Вы же знаете, Тамила Ипполитовна, что еще со времен чеховских сестер русское дворянство мечтает о Москве. Что же тут удивительного?
Хозяйка оставила нетронутый чай и подошла к окну. В небе шло противостояние ястреба с ветром. Птица расправила могучие крылья, но с места не двигалась. Стихия выставила невидимый заслон и держала его железным щитом. Ястреб же мог сменить тактику и нырнуть под поток, но не желал идти на уступки. Он махал и махал сильнее и чаще, ветер не усиливался и не успокаивался, притворялся, что ему вообще нет дела до живых существ… А почему, собственно, притворялся? Он и в самом деле не замечал их.
Тамила тяжело вздохнула и отвернулась от окна:
– Да не умеет он держать язык за зубами, говорун несмышленый, петушок… Нельзя ему туда, сразу и решительно попадет на прицел. А Степану этот цирк – ну сущий цирк! – Она всплеснула руками, уронила со стола ложечку, наклонилась, чтобы поднять, но Лидочка ее опередила: достала из-под стола, убрала в мойку, подала чистую и принялась перекладывать высушенные приборы в ящик буфета.
Киму исполнилось шестнадцать, он собирался стать цирковым артистом, пропадал дотемна на репетициях, жонглировал чем придется, стоял на голове, крутился, как заводной патефон, – готовился исполнить мечту. Обязательная семилетка уже за плечами плюс еще два верхних класса, осталось отучиться последний год, и карман отяжелеет аттестатом зрелости. Конечно, Степан Гаврилович видел сына не иначе как офицером. На худой конец, можно ученым, или инженером, или дипломатом, но никак не циркачом. О таком даже помыслить нельзя! Над губой уже солидные усики, а на устах только детские разговоры о цирке. Но кто же мог подсказать, как отбить одну охоту и поселить на ее место другую?
Лидия ответила хозяйке, не отвлекаясь от своего ложечного королевства:
– Запереть его нельзя, только уговорами.
– Нет, не слушает. Надо решительно ехать с ним. Следить за каждым шагом.
– Ого-го! Опять переезд?
– Самой тошно. Однако я смогу наконец свидеться с матушкой, познакомить с детьми, помириться, быть может.
– Но вы можете и просто так съездить… – Лидию удивляло, почему Тамила Ипполитовна не проведает мать. Вдруг той уже недолго осталось, а единственная дочь не выкроила и недельки.
– Нет-нет. Специально – это совсем не то. Меня ведь не приглашали. Нагрянуть без зова – моветон.
Лида помялась и дежурно предложила самой побеседовать с Кимом, ведь бывало, что из чужих уст неприятная правда звучала голосистей.
– Но я не об этом хотела с вами… – Мила запнулась, схватилась за уголки шейного платка – верный признак тяжелого разговора. – Видите ли, Лидия Павловна, Гнатушка наш решительно вырос, да и Владе уже тринадцать.
– Я знаю. – Упоминание Игната в любом контексте отзывалось тревожным сердцебиением, вроде по-научному это называлось аритмией, но сама Лидочка считала просто материнством.
– Вы же понимаете меня? Я боюсь, как бы между ними не зародилось… ненужного. С самых пеленок вместе, друзья детских игр. Это часто становится решительно другим, болезненным. Я замечаю: что-то проскальзывает, какое-то кокетство или интрига. Наверное, они от нас скрывают… Вы ведь знаете нашу Владку: она девочка своенравная, избалованная. Ей запросто поиграть во взрослую, устроить драму. Тринадцать лет – решительно несносный возраст, вроде еще дурочка, а страсти кипят совсем недетские. Ну вы меня понимаете?
– Нет. – Лида от возмущения покраснела. – Да вы что такое говорите, Тамила Ипполитовна! Мой сын вовсе не такой.
– Прошу вас, не горячитесь, ради бога. Я и не говорю про него, только про свою егозу. Я… я ведь сама такой была. Аполлинария Модестовна про Степана Гавриловича решительно не желала знать, имени его слышать не могла. Я же убежала с ним, не предупредила, записки не оставила. Теперь представляю, что maman пережила в ту ночь. И… все остальное мы сделали не спросясь, без благословения.
– Так у вас-то все замечательно сложилось.
– Исключения подтверждают правила. Мне тогда едва семнадцать исполнилось, могла наломать дров на всю жизнь. Это со Степаном Гавриловичем повезло.
Лида отвернулась, вытащила из плетеного короба луковицу, принялась чистить. Всякая порядочная мать, в одиночку воспитывавшая отпрыска мужеского пола, сталкивалась со злобой интимного просветительства. Одно дело девчонки, с ними все просто: не шали – порченую никто замуж не возьмет, ай, в подоле принесешь. С парнями-то как? В словах Тамилы Ипполитовны – не на самом верху, а поглубже – крылась непростая правда. Воспитание и долг – это, конечно, не пустые слова, но молодой здоровый организм будет брать и есть без спроса, тем более если ему сами предложат. Четырнадцать – самый пик, первый неуемный зуд и первый могучий зов крови, который мог укротить только опыт, не юношество. Меняя простыни сына, она уже находила засохшие перламутровые пятна, просто не желала о них думать. Это ведь у всех, банальная физиология, каждый мужчина сталкивался с ней на этапе пробуждения, после преодолевал и забывал насовсем. Вот и у ее Гнатушки пройдет… если только прежде не случится чего-нибудь непоправимого.
– По-вашему, Игнат не достоин доверия? – Все-таки обида не усидела внутри, вылезла неправильным вопросом. А луковица предательски быстро закончилась, почистилась, пришлось хватать со стола салфетку и бесцельно мять в руках.
– Да нет… я решительно не о том. Просто рано еще им, в смысле Владе рано совсем. Они могут ошибиться, а между нами – мной и вами, Лидия Павловна, – все поломается. И их жизни тогда поломаются, вы ведь понимаете?.. Я вижу, что они косятся друг на друга, и знаю, чтó за этим кроется. Нам ведь не приходится думать, что эта детская симпатия, привычка, страсть, если угодно, что это навсегда. Или он встретит новую