– Слышь, Турсын, ты про нашу раненую что отписал?
– Как бы ничего, да.
– Это как так?
– А-а-а! – Бахадуров безнадежно махнул рукой и не ответил. Таким, как командир, все равно не понять.
– Тут такой свистоморок: родня ее не объявится. Мы можем выдать ее за одну из этих балбесок – ну, бандавошек, – и получить для нее новые документы?
Глава 10
Кутья стряпалась несложно. Вдобавок к скучноватому рису надлежало запастись медом, изюмом и орехами. Кушанье это нынче превратилось в поминальное, но раньше его обязательно подавали к столу и на Рождество, и на Пасху, по крайней мере так делали в ее детстве, на палубе беззаботного парусника, и теперь Лида не жалела кунжута и сушеного инжира из заветных ташкентских запасов. Чтобы получилось по-настоящему вкусно, рис нужен рассыпчатый, как для узбекского плова, а не для густого киселя или больничной кашицы. Можно порыться в кладовке и найти остатки длиннозерного, а можно взять и круглый, подаренный каким-то екатеринодарским сослуживцем Степана Гавриловича. Он еще говорил, что такого на Черниговщине не добыть днем с пистолетом. Много он понимает! Здесь, если постараться, можно купить слона с жирафом и олеандры с бугенвиллеями. Варить рис можно по-всякому. Самое простое – не жалеть воды. Когда забулькает в кастрюльке кипяток, туда отправляется крупа. Без промедления, сразу же начать помешивать, чтобы зернышки не приклеились друг к другу или к оловянным стенкам. Холодной воды не нужно: в ней рис выпускает крахмал, это хорошо для размазяши, но не для колева. Можно сыпануть чуток соли, но по большому счету она не нужна. Самое важное – не пропустить момент, когда крупинки уже мягкие, но до окончательной готовности им еще потомиться минутку-другую. Теперь рис отправляется в дуршлаг, промывать его необязательно, но если вдруг стряпуха зазевалась, слегка переварила, то сразу же надо сунуть под холодную воду. Однако Лидии этого не потребуется, она как будильник. Пока каша остывает, есть время для остального: грецкие орехи завернуть в чистую кухонную тряпицу и поелозить поверх нее толстой скалкой, запарить кипятком изюм и прочие вкусности. Долго вымачивать нужды нет – цукаты не каменные. Мак лучше залить горячим молоком. Когда он разбухнет, следует процедить и растереть в деревянной ступке. Возиться с одной ложкой – знатная докука, но деваться некуда: без него кутья не выйдет ароматной. В конце остается только все смешать – вот и готово, можно отставить в сторону, чтобы настоялась и вышла к столу отдохнувшей, смачной, с блестящими, будто политыми сиропом кусочками сладостей.
Лидочка отставила кастрюлю, насыпала в кружку горсть сушеной ромашки, залила кипятком, села на новенький некрашеный табурет, пахнущий сосной и совсем чуточку костром, только-только из столярки. Кутью она готовила для сослуживца Степана Гавриловича, холостяка. У того скончалась мать, и все офицеры части получили негласное задание принести что-нибудь к поминальному столу.
Двенадцать лет Лида прожила с Чумковыми, как осиротевшая кузина у добреньких помещиков. Степан Гаврилович с Тамилой Ипполитовной терзались виной и заботились о ней и ее Игнатушке, Турсын Сенбигалиевич справил новые документы, вроде она не сама по себе, а пришла вместе с несознательными беженцами от советской власти. Теперь у нее новая фамилия – Бахытжанова. «Бахыт» на их языке – «счастье». Получается, стала она счастливой.
В Саракташе, в серевшей непереваренными сумерками спальне, Лидия совсем не думала ни о счастье, ни о будущем: ей мучительно хотелось пить, и больше ничего. Страха никакого тоже не было, потому что самое жуткое уже случилось: гадина Колгот забрал ее Елисея и кинул в топку прожорливой смерти, а сама Лидочка отняла колготскую игрушку – красавицу Лариску и запихнула в ту же горловину, вдогонку своему незабвенному, ненаглядному, непрощенному.
Вкус жизни пришел вместе с куриным бульоном из рук Милы Чумковой, вслед за ним в окошко заглянула надежда. Прежняя Лидия Бахмутова провалилась в преисподнюю, новую Лидию Бахытжанову никто не искал. Через несколько недель она поправилась, начала ходить, но из-за ранения так и прихрамывала на правую ногу. Ее не гнали, появилась крыша, еда, никто не спрашивал, что натворила на прошлых страницах своего трагического романа.
Вначале хозяева полагали, что несимпатичная история все-таки вылезет наружу, и всяко-разно к этому готовились, репетировали. Тревоги порождала не Лидочка, а гарнизонные сплетники. Такова природа человеков – любителей напакостить. Но все как-то шло своим ходом, без проколов. Наверное, благодаря Турсыну. Мать с сыном прижились в детской. Степан Гаврилович успокоился, он вообще отличался средневоенной стоеросовостью: если противник вне зоны видимости, можно устраивать привал и травить самогонку.
Обвыкнувшись, Лида стала помогать по хозяйству. Троица умилительных глупышей послужила отличным лекарством от горя, и скоро ей снова захотелось жить, а потом появилось ощущение, что она на своем месте и даже немножко счастлива. Не зря же хитрый Турсын своей партийной властью выдал ей такую фамилию! Большого достатка в те годы не наблюдалось ни у кого, но интеллигентная Тамила Ипполитовна делила честно, даже старалась подложить в Лидину тарелку побольше на правах болезной. В тридцатом Степан Гаврилович, а с ним и они все послужили с полгода в Семипалатинске, потом переехали в Ташкент, и как раз в степях разразился страшный голод. Повезло. Во-первых, убрались, во-вторых, Чумковы не бросили ее с Игнатом. Иначе не печь бы пирогов и не варить компотов. В Ташкенте сын пошел в школу, в тридцать четвертом они все вместе отправились в Ашхабад, там прожили еще четыре года, теперь подались сюда, на Черниговщину. Хлопоты с новосельем уже закончились, узлы разбежались по шифоньерам и комодам, книжки встали рядами на полки, посуда заняла свое место в буфете, а постельное белье – на антресолях. Они привыкли кочевать, не пугаться чужих запятнанных стен и выводить плесневелый запах.
Лето за летом перелистывали травы, Лидия окончательно привыкла к месту в обозе, дети подрастали, все неудобное отодвинулось, маленький кораблик снова расправил свой упрямый парус. Благосостояние Чумковых крепло вместе с новой властью. Тамила с годами полнела, и от этого лицо отказывалось стареть: наметившиеся морщинки разглаживались, щеки наливались здоровой белизной, какую в народе издавна называли «кровь с молоком». Хозяйке полнота шла, как кустодиевской купчихе или рубенсовским развратницам, а сама Лидочка оставалась такой же неприметной серой уточкой, худенькой и нефигуристой, что ли: сзади девчонка, а лицо в потеках обвисшей кожи.
Несколько лет назад они поговорили без обиняков, и теперь Лидия вдобавок к крову и столу получала небольшое жалованье. Тратилось оно только на нужды подраставшего сына, и то не целиком, большая часть откладывалась на его будущее. О себе тревожиться не приходилось: привыкла, что все решено. Главное, вкусные котлеты, наваристые супы и тоненькие блинчики.
Ромашковый чай остыл, Лидочка посмотрела на часы, проверяя, скоро ли заявится школьная ватага, не пора ли ставить на плиту чугунок. Раз Степан с Тамилой обедали вне дома, молодняку достанутся их любимые чебуреки. Правда, джусая в этих краях нет, но есть капуста и чеснок и даже немного мясного фарша. По улице гуляло апрельское солнце, совсем чуть-чуть – все зацветет, принарядится. Чернигов – старый православный город, здесь все походило на родную Тверь: церкви, собрания, театры, старинные улочки с купеческими хоромами, красавица Десна. Очутившись в знакомых декорациях, Лида будто встала у руля маленького парусника, а в азиатских столицах болталась где-то на корме.
Их поселили в наскоро выстроенном доме без украшений, зато с просторным балконом. Даст Бог, зацветут на нем гортензии и флоксы, будут они с Тамилой Ипполитовной распивать там чаи и обсуждать новых знакомых. Правда, хозяйка в последнее время повадилась грустить. Ей мерещились опала, разлука, мытарства, особенно после известия об очередном аресте. Тогда она приглашала верную Лидочку в гости к своей меланхолии, и им обеим казалось, что на море пахнет скорым штормом.
Вдоль по улице ничего любопытного не виднелось: рядовая советская серость без затей. Зато школа неподалеку. В самой квартире успели перед их приездом