Лидочка тяжело вздохнула, отложила измятую салфетку, вытащила новую. Слова полковницы совсем не придурь и не погремушка. У Игната с Владленой крепкая, настоящая… Что? Что именно?
На прежнем месте, в Ашхабаде, семью полковника Чумкова разместили в большом доме, там всем доставало отдельных, пусть и крохотных кельюшек, а в Чернигове их запихнули в четырехкомнатную квартиру. Игнат жил с Кимом, а Лидочка – с Владой, так что имелась возможность наблюдать ее взросление в самой тесной обстановке. Девочка изменилась в последнее время, ее потянуло к взрослым книгам, к слезливым разговорам. Она стала выспрашивать о Елисее, и личико выдавало не рядовое любопытство, а что-то совсем из другого кино. Конечно, правды ей никто не говорил, даже Игнат (он и сам не все знал), но карие глаза – ни в отца, ни в мать – смотрели с болью, не верили и все равно жалели.
Игнат тоже вел себя как непутевый шпион: ни одного предложения не скажет, чтобы не помянуть Владку. И взгляд отводит, все время отводит! Это просто привязанность или надо копать глубже? Тамила Ипполитовна – она тоже мать, не станет зря выносить на повестку такой щекотливый пассаж… Ну ладно… что кривить-то перед собой? Да, у сына сбивалось дыхание на полковничью дочку. Ну и что? Это ж гормоны, это всем ясно. Хватит же у него ума не давать им воли?.. Или нет, не осилит? Они здесь как в аквариуме: Влада – золотая рыбка, Игнат – добренький карпик, а жизнь – щука, которая их всех сожрет.
– Вы, может быть, хотите, чтобы мы съехали? Зажили наособицу? Давно пора, честно говоря. И не думайте: я несказанно вам благодарна и Степану Гавриловичу тоже, ему особенно.
– Оставьте, Лидия Павловна, куда вы пойдете? И главное, что это изменит? Разве не могут они видеться тайком? Так еще хуже. Решительно лучше, чтобы на глазах, здесь мы хоть как-то можем повлиять. Да и нам будет тяжело без вас, а вам без нас. Между нами так прочно все, по-родственному, что безболезненно не порвать. Ну… вы же понимаете меня?
Да, Лидия все поняла: она слишком много знала из чумковских приключений. Если капризной Владке вздумается улечься под ее единственного сына, то разобьется чье-то сердце. Скорее всего, ее собственное. Вспоминалось, как она делила натрое скудный брусочек масла: Владе, Киму и Игнату, – взрослые обходились пустой кашей.
Во дворе одна за другой лопались почки, выпускали наружу пробные нежно-салатовые мизинчики, проверяли, как там, стоило ли лезть из берлоги всей пятерне. Лиде казалось, что она слышит звук разрывавшихся оболочек, тонкий непрерывный шелест, вплетенный в цвирканье синиц. Важные коты, отдав свой долг похотливым кошкам, гордо прогуливались по отмосткам, готовые при первой же опасности шмыгнуть в подвальные лазы. На соседней улице обитала домашняя птица, и петухи не смолкали ни днем ни ночью. Природа радовалась теплу и скорому лету, а люди разучились – глупые и бесполезные создания.
– Вы не должны так думать, Тамила Ипполитовна. Я серьезно поговорю с сыном. А ваша задача – поддерживать Степана Гавриловича. Сейчас все и так непросто.
– Спасибо, я тоже поговорю с дочерью.
Лидия не стала тянуть: в тот же вечер позвала Игната якобы на прогулку, набралась мужества и вывалила, мол, мы с тобой, сыночка, живы и сыты только стараниями семейства Чумковых. Если обидим их, прощения не будет ни на земле, ни на небесах. Он не понял. Ей пришлось употребить слова про девичью честь и мужской долг. Сын вспыхнул, открыл рот и тут же захлопнул его, вообще ничего не сказал. Тогда она добавила, что он Владе не пара и любые его шаги можно оценить как меркантильные покушения, что само по себе низко, а со стороны облагодетельствованного сироты вообще преступно. Они молча дошли до восстановленного Троицкого собора, полюбовались его многоярусной хитростью, Лидия попробовала посчитать купола, но Игнат отказался участвовать, а тут и темнота стала путать, показывать несуществующее и прятать настоящее. Они повернули назад, не наступая больше на больное. Мать немного успокоилась, хоть и не до самого конца. Хорошо, что сын не взбунтовался, плохо, что он промолчал. Теперь важно, чтобы Влада не вспылила, не заартачилась и притом еще не разобиделась.
Дневное тепло оказалось напускным, вечер нагнал прохлады и поднял с реки сырость. Лидочка продрогла в легком пальтишке и все время порывалась снять с себя шарф и укутать Игната поверх куртки. Эта вещь в прошлом принадлежала Киму, добротное сукно на сатиновом подкладе, но ворот нараспашку, как у взрослых. Операция с шарфом провалилась, вредный подросток уворачивался от него, как от змеи, что намеревалась укусить или задушить. Тогда мать ускорила шаг, но никто не поспешил ей вдогонку. Пришлось снова притормозить, хромать, как ворона с подбитым крылом. Они шли молча, случайными тенями скользили мимо фонарей, и почему-то ей казалось неправильным взять сына под руку.
Когда щелкнул входной замок, впуская их домой, в квартире наевшимся до отвала котом разлеглась тишина. Ясно: поминки плавно перетекли в вечеринку, Ким отправился смущать девчат своими цирковыми трюками, а Влада небось читала. Девочка редко куда-то ходила одна, все больше с Игнатом. Так и оказалось.
– Привет! – Миленькое кареглазое личико высунулось из спальни. Ясная улыбка, приветливый взгляд, руки расставила в стороны, уперла в дверной косяк, как будто собиралась накинуться на прибывших, обнять со всей мочи, а пока просто набиралась сил.
– Привет, – буркнул Игнат и ушел к себе, зло хлопнув дверью.
Лида осталась в прихожей и ответила скупым пожатием плеч на немой вопрос. Нет уж, с нее хватит, пусть с царевной Тамила Ипполитовна разговаривает сама.
То ли от переживаний, то ли все-таки от пробившей насквозь прохлады начался озноб, разболелась голова. Она заварила чай с малиной, выпила огромную кружку, накрыла ужин, а сама легла спать не поев. Назавтра встала поздно, проспала сборы в школу и проводы Чумкова в гарнизон. Когда Лидочка вышла в кухню, Тамила Ипполитовна жизнерадостно собиралась к портнихе заказывать новое платье для именин, из этого следовало, что за ночь не произошло никаких катастроф семейного масштаба. Это хорошо. Лидия выдохнула остатки сна и принялась планировать обычный день с обедом, уборкой и штопкой.
* * *
Изнеженная несерьезными азиатскими зимами Тамила плохо приноравливалась к климату среднеевропейской полосы. По приезде она сразу заболела и теперь укуталась в свой непревзойденный оренбургский платок, а на ноги некстати надела легкие туфли вместо плотных сапожек и увязала в грязной каше-размазяше. Баронская дочь и офицерская жена только выглядела жизнерадостной, чтобы не давать Лидии Павловне повода для переживаний. На душе скребли кошки, сразу три: Степан и его служба, Ким и его цирк, Влада и ее влюбленность. Мужу помочь не в ее силах, а дети – да, защищать и оберегать их – это больше, чем просто желание, это прямой долг.
Все население квартиры – Лидия Павловна, Игнат, Ким, Влада, сам Степан Гаврилович – думало, что мать больше любила мальчика, а отец – девочку, но ошибались. Когда Мила думала про сына, внутри начинался радостный летний ливень, пусть не без грозы, но очищающий, бодрящий. Когда она думала про дочь, в груди поднималось и ширилось облако – нежное и в то же время пасмурное. Такое опасно трогать, чтобы не улетело. Да, Ким дурачился со своей цирковой идеей, она злилась на него, отчитывала, но материнское сердце безошибочно определяло, что ее слова не били по больному, не ранили, да и вообще не задевали. Он пропускал их мимо. Хорошо или дурно, но сыну словами не навредить, он цельный, как зернышко, и устойчивый, как неваляшка.
Владлена – совсем другое. Она девочка, данная Богом взамен Есении. Девочки – существа хрупкие, их легко сломать небрежным обращением, поэтому матери надлежит поучать и делиться опытом, а главное – отдать в заботливые и умные руки. Сама Тамила знала про любовь все-превсе, от обожженного утюгом запястья до затмевающего рассудок страха, от ночных полетов в райские кущи до слепой готовности бесконечно прощать все на свете. Но ее дочери, ее легкокрылой ласточке, этому предстояло только научиться, и лучше, чтобы до поры до времени она