— До любого конца! — удивительно складно отозвался хор палатинов. Для них эти слова были частью их клятвы… частью их жизни… частью их судьбы…
— До конца!
— До любого конца!
— До конца! — продолжал он с палатинами скандировать. И это дало эффект, лица легионеров начали менять в нужную сторону.
И чуть погодя он ввернул:
— Legio aeterna!
— Aeterna vitrix! — на автомате, почти рефлекторно ответили легионеры. Уже все легионеры. Это в них уже вбили. Причем они ясно и четко понимали смысл этих слов. Невольно подтягивая паттерны, вбитые им в головы на политзанятиях.
— Legio aeterna!..
В общем, Константину пришлось попотеть, прежде чем удалось прогреть легион до нужной кондиции. Заодно невольно зацепил остальных. И не только военных — состояние наблюдателей и вспомогательных войск было сложное, но в основном воодушевленное.
Наконец он завершил.
Отдал несколько приказов, запустив перестройку легиона к выходу, а сам отправился на стену — оценить обстановку, в последний раз перед выходом.
— Вы так спокойны… неужели совсем их не боитесь? — осторожно спросил Джованни Джустиниани, поднявшийся следом.
— Чего? Смерти?
— Да. Это ведь… — махнул он в сторону лагеря неприятеля. — Их очень редко бьют на поле последний век. К тому же их очень много. Убьют же.
— Так мы все смертны. — пожал плечами император. — Чего бояться то ее? Пришли. Покоптили. Ушли. Обычное дело.
— Но ваша гибель может потянуть за собой на тот свет все. Вообще все.
— Понимаешь… там, — махнул Константин рукой. — Точка бифуркации: возможность малым усилием изменить монументальное. Большая историческая драма, если хочешь. И она не зависит от исхода. Проиграю? Поставлю крест на Риме как идее. Выиграю? Поставлю крест на мире после Рима.
— Не слишком ли высоки ставки? — чуть помедлив, спросил Джованни.
— О, друг мой, — усмехнулся император. — Едва ли у меня есть шанс играть «по маленькой».
— Почему?
— Хм… Зайду издалека. Расскажи мне, в чем суть порядка? — поинтересовался Константин.
— Ну… не знаю. В том, что все должно быть расставлено по своим местам?
— Да. Отчасти. Это форма. Ибо у Хаоса она нестабильна. И через форму можно с ним бороться. Но это только одна компонента порядка. Форма статична, через что мертва. А мир постоянно в движении. Перестал действовать ты, начали другие. Не понимаешь? Ну вот представь. В твой дом пришла плесень и гниль. Ты вычистил их. Выжег, если хочешь. Заменил те его части, что они изъели. И, казалось бы — вот она — победа. Но через некоторое время хаос вернется и опять дом начнет распадаться.
— Это… хм… это очевидно, но я о таком никогда не думал. — порывисто произнес итальянец. — И как этого избежать?
— Нужен не только порядок пространства, то есть, форма, но и порядок движения, сиречь — спектакль. Они взаимно дополняют друг друга. Дом, в котором не живут, распадается быстрее обитаемого. Не так ли?
— Ха!
— Империя, которая строится лишь на форме, слишком мертва. А пьеса, которую играют в полях, слишком слаба.
— Пьеса… мне что-то совсем не нравится это слово. — возразил Джованни.
— Отчего же? Весь мир — театр, а мы всю жизнь носим маски. Каждый свою. И вся соль этого мира заключается в том, чтобы в подходящий момент нужный человек надел правильную маску и не испугался играть свою роль. До конца. До любого конца.
— Театр? Маски? Государь, разве это не… не… — запнулся Лукас, не решаясь сказать. Он тоже сюда поднялся.
— Думаешь, что это лицемерие?
— Да.
— Когда ты юн, ты надеваешь маску сына, играя свою роль. Потом появляется маска мужа, маска отца, маска верного слуги отечества и прочее. И упаси вас Господь их перепутать, нацепив в постели с женой маску неподкупного аудитора, например. Это не связано ни с лицемерием, ни с искренностью. Женщина запросто может одновременно играть роль любовницы с одним, матери с другим. Будучи и там, и там искренней. Разве нет?
Эти двое промолчали.
Мимически выразили что-то сложное и труднопереводимое, но спорить более не стали на эту тему. Вместо этого Джованни решил сместить акцент.
— Государь, эти слова мудры и глубоки, но ваша гибель станет концом для Рима.
— Для Рима? — хохотнул Константин. — Мы его еще не вытащили из могилы! Сложно стать смертью трупа. К тому же, чтобы победить, нужно наступать. Даже если Мехмед прямо сейчас отступит, то это не станет нашей победой. Мы просто не проиграем.
— А это немало!
— Это бесконечно мало. В сущности — это ничто. Чтобы Рим вздохнул полной грудью и ожил ему нужна победа, как вдохновение. Символическая. Яркая. Поэтому чем лучше мы сейчас сыграем спектакль, тем лучше. Для Рима и всех нас.
— Но, вы можете погибнуть!
— Друг мой, — остановил его жестом Константин. — На одной чаше весов во всей это истории лежит моя жизнь. А на другой — дело, которому я посвятил эту жизнь. И если я сейчас не выйду и не разнесу Мехмеда в пыль… мое дело умрет. Меня оно может и переживет, но ненадолго…
Лукас хотел что-то ответить, возразить, но просто махнул рукой. Он знал такого Константина — все решил и идет до конца… до этого проклятого любого конца. Даже если там смерть.
Джустиниани же посмотрел на императора как на человека, который открылся с совершенно незнакомой стороны. Он знал, что Константин храбр. Но лично вести войско в настолько сумасбродную, просто сумасшедшую атаку… даже если это осознанно…
Он бы не повел.
Он бы…
Он…
Но он и не был Константином.
Император же хохотнул, словно бы прочел эти мысли, по мимике лица генуэзца.
Подмигнул ему.
После чего развернулся и пошел вниз со стены. К легиону. Пора было уже выступать. Оставляя за спиной очень сложно «загруженных» и задумчивых Лукаса и Джованни. С огромным трудом сдержавшись от того, чтобы прочесть им провокационное четверостишье про арлекинов Цегораха, которое ему казалось предельно уместным. Для него. Но не для них. Да