[1] Это «Песня о тревожной молодости» из фильма «По ту сторону» (1958).
Часть 2
Глава 1 // Лиса в норе
Презирают только тех государей, которые выказываются нерешительными, непоследовательными, малодушными и легкомысленными.
Макиавелли «Государь»
Часть 2. Глава 1
1452, январь, 16. Константинополь
Император тяжело вздохнул.
Черное, грозовое небо было удивительно гнетущим. Однако дождь не шел. Даже ветра особенно не поднималось.
— Доброго дня, Государь. — произнес патриарх.
— И вам того же. — устало произнес император. — Мне сказали, что вы хотели видеть меня. Но без огласки.
— Это так.
— Что-то случилось?
— Я имел на днях разговор с великим визирем. И, признаться, я не знаю, что о ней и думать.
— А тайность к чему?
— К тому, что сведения сии не должны были дойти до ваших ушей.
— Не должны? — повел бровью Константин.
— Он пытался меня переманить.
— И у него не получилось. — сделал вывод император. — Иначе бы вы не пришли.
— Я сказал, что подумаю над его предложением. Если после этого он узнает о нашей встрече, ответ будет слишком очевиден.
— А как вы с погодой угадали? — спросил император, жестом указывая на черное небо. — Вы ведь не просто так выбрали время для встречи. Такие случайности… они так редки, что ими можно пренебречь.
— Коленки. Они никто не подводит.
— Это… занятно. А то я пока сталкивался лишь с афедроном, как удивительной чувствительности органом.
— Что, тоже позволяет предчувствовать погоду?
— Политическую больше, политическую. — улыбнулся Константин. — Впрочем, это не важно. Что конкретно мне нужно знать?
Они медленно пошли по саду, между кустов.
Молча.
Пока патриарх явно собирался с мыслями, сбитый с толку этой несколько грубоватой шуткой.
Пауза затягивалась. И император решил ее заполнить.
— Не слышали, чем закончились споры болгарских и сербских иерархов? До меня доходили слухи, будто бы они ходили на суд к Мехмеду. Но чем оно закончилось — пока не знаю.
— Штрафом. — не задумываясь, ответил Григорий.
— Каким штрафом?
— Мехмед присудил и тем, и другим выплатить в казну по десять тысяч дукатов за то, что отвлекли султана глупостями.
— И они выплатили?
— Как будто у них был выбор.
— А сам спор из-за чего?
— Он старый уже. С того воззвания, что, дескать, подчиняться османов не стоит. Болгары обвинили сербов в том, что это все они устроили. Те отреагировали очень болезненно. Ну и… дальше, я думаю, и так все ясно.
— Может, их стоит пригласить ко мне? Я рассужу.
— Уже рассудили.
— И кто же?
— Протос Афона.
— Вы серьезно?
— Более чем. Пригласил их к себе и заставил покаяться.
— А спор?
— Они более не ругаются. Пока, во всяком случае.
Император нахмурился.
Несильно, но патриарх заметил. Впрочем, не придал этому значения. Прочитав по-своему. Дескать, слишком все неопределенно в этой ситуации.
Константин же углядел в этом событии совсем иное наполнение. Этакое проявление косвенного ответа на капитуляцию, что он передавал на Святую гору через настоятеля. Нет. Он понимал — это все на уровне домыслов. Но ему Афон не ответил, а такими вопросами занимается. Как это еще можно понимать?
Разве что…
Разве что они ждут исхода его конфликта с Мехмедом. Опасаясь предпринимать какие-то значимые шаги раньше времени. Просто чтобы не оказаться на стороне проигравших.
Глупо?
Может быть.
А может, и разумная предосторожность.
Патриарх тем временем словно бы что-то для себя решив, начал говорить:
— Слухи о том, что Мехмед разбил Орхана в Анатолии, подтвердил великий визирь.
— Ожидаемо.
— Вы так спокойно об этом говорите?
— Я рассчитывал на меньшее. Орхан мог вообще не решиться воевать. Он слишком долго жил взаперти, а тут — самому командовать, да еще воевать.
— Великий визирь сказал, что победа полная.
— А на самом деле?
— Полнейшая мешанина сведений.
— Точнее. Что вам удалось выяснить?
— Анатолийские бейлики повели себя в этой партии очень… скользко. Они постоянно переходили от одной стороны к другой. Активно торговались. В итоге же, когда дошло до сражения, никто из них вообще принял в нем участия.
— Мило. — растянул широкую улыбку император.
— Формально они не успели.
— Конечно-конечно. А шли к кому? К победителю?
— Разумеется.
— Все в пыли, я полагаю, явились. Заявив, что скакали три дня и три ночи, стремясь успеть?
— Мехмед не решился их даже ругать.
— Неужели ничего не понял?
— Скорее не решился провоцировать их переход к Орхану. Это стало бы катастрофой. С одними войсками из Румелии он бы не справился… и не устоял бы.
— А что там на самом деле произошло?
— Мутная история. Орхан был с пятью тысячами всадников, полученных от тестя. Караман не успел. Бейлики и не собирались влезать. И… судя по всему, как такового сражения не случилось. Несколько стычек, не более.
— Орхан смог уйти?
— Да, живым и здоровым. Великий же визирь заявил о генеральном сражении и победе в нем.
— Это странно. Вы бы узнали. Обязательно узнали. Зачем? Что конкретно он предлагал?
— Я бы узнал позже. А он предлагал мне перейти в Эдирне и попроситься под защиту Мехмеда. Сразу.
— Как интересно. И все? Только перейти?
— И еще объявить вас вероотступником. — нехотя добавил Григорий.
— И что же вас остановило?
— Государь!
— Да ладно, — махнул рукой Константин. — Я знаю, что вы все чаще и чаще выказывали недовольство мною. Вот как унию удалось выхолостить, так начали все сильнее и сильнее ворчать, оппонируя мне и моим делам.
— Я никогда так не делал! Я просто защищал веру! — вскинулся патриарх.
— Церковь, — поправил его с вежливой улыбкой император. — Вы защищали не веру, а церковь. Это все же разные вещи.
— Вера вне церкви невозможна!
— А вы помните, как она появилась? Церковь.
Патриарх замер. Он ужасно не любил вступать с императором в такие споры. Особенно после всех этих слухов, что множились вокруг Афона и тех встреч Константина с настоятелем Ватопеда. Поэтому, чуть помедлив, Григорий пошел по осторожному пути:
— Что вы имеете в виду?
— Когда апостол Павел писал