— Но это было давно. Слишком давно. Уместно ли?
— Скажите, мы Римская империя?
— Разумеется, — несколько прищурился настоятель, понимая всю глубину и опасность такого вопроса.
— Если так, то мы сохраняем неразрывную преемственность от Ромула и Рема. Не так ли? Сколько это лет? Больше двух тысяч лет, если я ничего не путаю. Так?
— Та легенда…
— Вас она смущает? Вы считаете, что нужно идти дальше? — выгнул бровь Константин. — Похвально. Если мне не изменяет память, в древности римляне выводили свое происхождение или, по крайней мере, преемственность от троянцев. У Вергилия Ромул и Рем назывались потомками Энея. Не так ли?
Настоятель слегка перекосился лицом.
Ведь Эней по легенде был сыном Афродиты, прижитым в порыве похоти от смертного родича троянского царя.
— Вам не нравится? — улыбнулся император.
— Негоже христианину выводить происхождение от демона разврата. — сухо ответил настоятель.
— Происхождение? — усмехнулся Константин. — Я Палеолог, а не представитель семьи, свергнутой римлянами в далеком прошлом. Да, определенная преемственность есть. Ведь Гай Юлий Цезарь был представителем того дома, который выводил свое происхождение от Венеры, ну, то есть, Афродиты. А все последующие правители по праву вступления в должность рассматривались как его преемники и наследники. И хотя в наши дни уже перестали правителя зачислять в дом Флавиев[1] формально, однако, по сути-то ничего не поменялось.
— Перестали не просто так, — отрезал настоятель.
— То есть, Константин Великий, Феодосий и Юстиниан были не правы? Вы их титулы видели? Все они числили себя Флавиями.
Настоятель нахмурился.
— Присаживайтесь, — произнес император. — В ногах правды нет.
— А в чем она есть?
— Полагаю, будь на моем месте Афродита, ответ вышел бы предельно пошлым. — максимально ровно произнес император, не моргнув и глазом, похлеще иных юмористов, работающих через смыслы, каламбуры и игру слов. — Но я — не она. И я вам скажу — правда в делах.
Сказал и отправился на свое место за рабочим столом.
Сел.
Внимательно посмотрел на своего гостя и спросил:
— Итак, что вас привело ко мне?
— Жалобы.
— На кого?
— На вас. Понимаю, что победителей не судят, но, Государь, ваши методы пугающие. Иногда кажется, будто бы воплощенное зло. Присмотришь — плоды добрые. Но оскал такой, что оторопь берет…
— Вам известно выражение «кесарю кесарево, божье богу»?
— Разумеется.
— Его суть намного шире простого разделения на земное и божественное. Если упрощать, то речь идет о том, что универсальных критериев нет. Невозможно спрашивать с палача или воина по заповеди «не убей» — это их работа. И пытаться предъявить им какие-то обвинения по этой плоскости, в сущности, лицемерие или фанатичное мракобесие. Не более.
— Но позвольте!
— Не позволю! — гаркнул Константин. — Что же касается меня, то я — правитель. Как вы знаете, вся власть дается от Бога. И суть ее сводится в том, что Он, — император скосился к потолку, — передает одних людей в подчинение другом. И спрашивает он соответствующе.
— Разве это отменяет грехи? — хмуро уточнил настоятель.
— Нет. Ни в коем случае. Но меняет их характер и приоритет важности. Если для монаха во главе угла стоят личные страсти и борьба с ними, то для правителя — забота о людях, которых ему вручили. Уберег ли? Накормил ли? Защитил ли? И так далее. За это с него спросят. Именно по этой причине я равняюсь не на монахов, а на Константина Великого и Юстиниана. Вот кто для меня эталон и образец для подражания.
— Это… — хотел было возразить настоятель, но не стал.
Слова подобрать не получалось.
Он прям крепко-накрепко задумался, пытаясь осмыслить этот вопрос. Ведь в его системе координат император только что сказал вещь, совершенно чужеродную и предельно дикую. Однако давить его авторитетом он не мог, ибо не обладал должным весом в глазах собеседника. А тезисы… вот с ними как раз беда и была — ничего подходящего в голову не шло.
Так что настоятель чуть помедлил. Да и протянул императору свиток, который принес с собой, чтобы заполнить.
— Что это?
— Письмо протоса. Оно адресовано мне, но я не считаю нужным его скрывать. Более того, я полагаю, что, если вы его прочтете, будет лучше для всех нас.
Император помедлил.
Пару секунд.
Но потом все же взял свиток и, развернув его, начал читать.
— Интересно. — наконец, произнес император, откладывая письмо.
— Как вы видите, я перед вами предельно открыт.
— Постараюсь ответить вам тем же. Но сразу предупреждаю — это может быть больно и обидно.
— После того, что вы сделали… не думаю, что получится ударить больнее. Признаться, я пару суток не мог прийти в себя. Это письмо… меня просто переполняли эмоции, в том числе и ярости.
Император просто равнодушно пожал плечами.
Именно равнодушно, что сейчас особо цепляло настоятеля. Он-то рассчитывал на какую-то вспышку эмоций. Быть может, даже гнева. Но нет. Прочитал словно заметку о каких-то бытовых делах и дальше собирается заняться тем, чем планировал: отчет с кухни там прочесть или историю о драке грузчиков в порту.
Равнодушие и обыденность.
— Не понимаю… — покачав головой, добавил настоятель. — И завидую. Из вашей выдержки можно мечи ковать.
— Боевые молоты.
— Что?
— Я бы предпочел, чтобы из нее ковали боевые молоты. Она у меня не такая острая и язвительная, как у иных, но тяжела и крепка.
— Да. Пожалуй, так было бы лучше. — кивнул настоятель, соглашаясь. — Могу я вас спросить?
— Разумеется.
— Почему?
— Почему, что? — переспросил император, продолжая невозмутимый вид.
— Вы ведь с самого первого шага тут, в Константинополе, начали атаку на Афон. Почему? Вы уже озвучивали разное. Но что является первопричиной?
— А чем вас мои ответы не устраивают?
— Они выглядят как удобные формулы, но риторические. Словно они сами следствие чего-то.
— Хм… — усмехнулся Константин.
— И я… я не враг вам. Тем более что вы помогли именно моему монастырю, выводя его из-под удара султана. Мне нужно понять вас. Просто для того, чтобы в голову дурные мысли не лезли.
— Я вам