— А надо, чтобы у воинов сердца горели, а души рвались в бой. Понимаешь?
— Но это невместно добрым христианам!
— Что невместно?
— С такими страстями в бой идти.
— И кто тебе эту чушь сказал?
— Так, духовник и рассказывал, наставляя. — растерялся Феофан. — Я же знал, для чего вам меня направили.
— Духовник, значит. Мда. Меняй его. Ибо сие заблудшая душа. Потому как добрым христианам допустимо делать все, ради защиты иных христиан и своей державы. Уразумел?
— Да. — ответил Феофан, но было видно, что это игра и на самом деле «нет».
— Хорошо. Можешь идти. В твоих услугах я более не нуждаюсь. — холодно процедил император. — И пришли мне своего ученика самого завалящего. Думаю тот, кто у тебя скверно учился, окажется более толков.
— Государь…
— Что «Государь»? Ты в глаза мне врешь!
— Я…
— Что «ты»? Год за годом, век за веком мы из-за таких вот блаженных идиотов терпели поражение за поражением! Все земли мамлюков — наши земли! Все земли османов — наши земли! А эти дурни все в смирении, все в покаянии! Не понимаешь⁈ ЭТО САМОУБИЙСТВО! САМЫЙ СТРАШНЫЙ МЕРТНЫЙ ГРЕХ! — закричал император, выходя из себя. — Подставить вторую щеку можно, если вам хотят отвесить оплеуху, а не отрезать голову!
— Я сделаю… — сдавлено буркнул Феофан.
— Что ты там пищишь?
— Я все сделаю! — нервно выкрикнул визави.
— Сделаешь? — усмехнулся Константин с явным скепсисом.
— Мы сделаем, — ответил старший музыкант.
Тихо.
Веско.
Основательно.
И взгляд такой…
— Хорошо. — кивнул Константин таким же тихим голосом, а потом спросил: — Кто?
— Вся семья. В Салониках. На моих глазах. Отец защищал дом и семью. Просто зарезали. Мать — тоже, ибо старая. Двух сестер и меня с братом в рабство взяли. Пытались. Аглая вырвалась и бросилась с обрыва на камни. Евдокия сумела выхватить нож у одного османа и ее зарубили. Нечаянно. Слишком все быстро происходило.
— А брат?
— Его… в общем, он умер ближайшей ночью в унижении. У османов своя любовь.
— Сам как спасся?
— Бежал. Как брата выбросили из шатра в канаву, так я и прыгнул со скалы. Нас ведь у обрыва всех держали, чтобы не разбежались. Слава Богу об камни я не разбился, а потом и выплыл.
— Мстил?
— Две дюжины прибрал. Караулил в ночи у нужника или еще как ловил.Потом ранили. Лишь промыслом божьим выжил.
— Хорошо. И пригляди за этим, — кивнул император на Феофана.
— Пригляжу… — произнес старшой музыкант так, что руководителю хора Святой Софии стало страшно. ОЧЕНЬ страшно.
Константин же кивнул ему и вышел.
Взгляд этого человека не врал. Он — сделает. Умрет, но сделает. А уж этого малахольного, если потребуется, на лоскутки пустит тупым ножом…
Работы еще оставалось непочатый край. Эти ведь его опыты с музыкой были всего лишь началом большой истории. Ибо он очень плотно занимался сигнальной системой, дабы на расстояние передавать сигналы. Используя для этого все, что можно. И воспоминания из будущего, и исторические сведения, и народные меры, и прочее иное.
К проблеме он подходил комплексно.
Системно.
У него и флажки сигнальные прорабатывали, и звуки, и работа с фонарем.
Цели было три.
Разные.
Прежде всего, конечно, управление войском в полевом сражении. Пока оно идет единой «коробкой» — можно и «горлом» командовать. Особенно при наличии хоть какого-то рупора. А если отряды действуют хоть как-то удаленно? Или фронт большой? Или обстоятельства не позволяют орать? Курьер или вестовой, конечно, вариант, но в целом… это едва ли выход. Слишком медленно и ненадежно.
Дальше следовало управление городом.
Пока городом.
И императору требовался механизм передачи информации максимально быстро с одного его конца на другой. А он в поперечнике мог достигать пяти и более километров. Не набегаешься.
Здесь уже следовал совсем иной подход, допускавший определенную стационарность. Даже старые наработки Мангавской школы подняли с ее оптическим телеграфом.
Ну и, наконец, флот.
Да, его пока еще не существовало. Но даже двумя кораблями в море нужно управлять. Без чего какое-то осознанное маневрирование превращалось в сущий вздор. Сам же флот либо эскадра превращались в неуправляемую толпу. Сброд военно-морского толка.
Одна беда — для Константина это все было почти так же в новинку, что и местным. Нет, конечно, встречал, видел, где-то когда-то даже обсуждал. Но одно дело наблюдать со стороны и совсем иное — погрузить самому и с головой…
И то ли еще будет.
Ибо мало придумать — это все еще внедрить надобно. И сделать это грамотно, без перегибов на местах. А они будут. Они обязательно будут.
— Хоть самому за инструменты берись, — пробурчал Константин. Он сам, правда, помнил в основном совсем неподходящие композиции, посвященные человечеству, живущему в далеком-далеком и очень темном будущем.
Они немало помогали.
Ему.
Лично.
Но местные обитатели без контекста и серьезного погружения едва ли бы смогли их оценить. Тем более что и исполнить их в этих реалиях казалось совершенно невозможно. Вот он подумывал адаптировать к местным реалиям что-то из хорошо знакомых его поколению песен. Хотя и сам не сильно верил в успех.
Ну какой из него поэт? Декламировать чужие анонимные строчки — не писать свои, а без этого ничего не сделать. Да и музыкант тоже аховые, хотя дел — валом, и переложить звучание даже вполне обычных композиций XX века на местные инструменты уже боль и немалая. Без электронной музыки и усилителей. Но Константин не унывал. С какой стати? Особенно сейчас, когда победа стала, наконец, проступать у горизонта. Настоящая. Не сиюминутная…
Часть 1
Глава 9
1451, октябрь, 11. Константинополь
Настоятель Ватопеда вошел в дверь и огляделся. Императора не наблюдалось там, где он обычно его встречал — за столом.
Он начал крутить головой и почти сразу нашел его возле окна. В тоге и золотом венце. Разглядывая что-то за окном.
Поворачивается и жестом указывает на мягкое кресло:
— Прошу. Присаживайтесь.
— А это… — несколько неуверенно произнес настоятель, рукой указывая на одежду. — Это зачем?
— Я только с заседания сената. Еще даже переодеться не успел. А вас что-то смущает?
— Это выглядит… странно.
— Почему? Это старинная одежда