— Вот, Михаил, — сказал старлей в милицейской форме. — Перед тобой хотят извиниться.
— Извиняюсь, — сказал Кутьин младший не особо внятно и наступила тишина.
— Ну, вот, — радостно сказал старлей. — Мы сейчас составим отказ от претензий и подачи заявления…
— Вы издеваетесь? — спросил я. — «Извиняюсь» и всё? Они меня ввосьмером отмудохали ногами, и теперь просто «извиняюсь»?
Кутьин старший посмотрел на брата и ткнул его в бок. Тот злым прищуром посмотрел сначала на меня, потом на брата и сказал:
— Пусть радуется, что цыгане его спасли.
— Ты вообще дурак, что ли? — спросил старший Кутьин.
Я развёл руками.
— Заявление писать буду, — сказал я. — Не здесь, так во Владивостоке. Уж там-то его примут, однозначно. Мне там как раз ещё больше поплохеет. Уже сейчас чувствую ухудшение здоровья. Кровь в моче была сегодня. И голова кружится. Сустав коленный болит. Наверное, мениск порвали. И шеей крутить больно. Простого одного «извини» не достаточно.
Городецкий посмотрел на меня и улыбнулся.
— А какого «извини» будет достаточно? — спросил Кутьин-старший.
Я пожал плечами.
— Не знаю, но сейчас я не готов ни разговаривать, ни что-то подписывать. Тем более, отказ от претензий. У меня есть претензии! Много претензий! Воз и маленькая тележка претензий!
Я вышел из туалета, вышел из гостиничного номера и прошёл к концу коридора, оканчивающемуся дверью на лестницу, ведущую вверх и вниз и окном. Поднявшись по ней на этаж выше, я стал смотреть через затянутое инеем стекло на улицу. Естественно, меня хрен нашли и я благополучно простоял упёршись забинтованным лбом в стекло минут тридцать, а потом спустился в свой номер. Там никого не оказалось. Я застелил кровать и лёг на покрывало, отвернувшись к стене лицом. Меня, действительно, тошнило, но, скорее, от ощущения несправедливости, чем от сотрясения.
Пришли ребята. Кауфманы, как всегда были шумны, и о чём-то между собой спорили. Увидев меня, замолчали. Вскоре пришёл тренер.
— Ты, Миша, зря обостряешь ситуацию, — сказал он. — Есть такое понятие, как общественные интересы. И сейчас для общества не нужен скандал, понимаешь? Все будут наказаны. Не сейчас, так позже, не за это, хм, преступление, так за другое. Все получат по заслугам.
Я обернулся к нему и сел. Городецкий, как всегда выглядел абсолютно спокойным и уверенным в своих словах.
— А я разве против? Зачем привязывать вчерашнее событие к турниру? Снялся я и снялся с него. А драка… Ну, хулиганы они. Напали на первого попавшегося прохожего. Делов-то… Исключить политико-идеологическую подоплёку и оставить только криминальную составляющую.
— Хм! Политико-идеологическую подоплёку? Хм! Криминальную составляющую? Ты где таких терминов нахватался?
— Хм! С кем поведёшься, от того и наберёшься! — сквозь зубы сказал я.
Хотелось есть, но я не представлял себе, как буду запихивать в рот и жевать котлетку, например. Очень захотелось котлетку.
Я подумал, что можно, в конце концов, и обезболить новокаином. А можно и не новокаином. Но нужна длинная специальная игла. Несколько игл. Ага, ха-ха! Как бы я выглядел с лицом, утыканным иголками и спокойно жующий котлеты? Хе-хе-хе… Придётся терпеть хотя бы до дома. На тумбочке стояла тарелка с молочной манной кашей.
— Во! — подумал я. — Самая для меня еда.
Городецкий увидел мой алчущий взгляд потрепал меня по волосам, торчащим из-под повязки и вышел.
— Валера, ты ещё не принёс бы каши? — спросил я. — Пока столовка не закрылась.
— Легко! — сказал он и выбежал из номера.
— Каша-малаша, каша-малаша. Мишкина каша-малаша.
Это неуёмный «шутник» Сашка исполнил, пританцовывая, что-то похожее на песенку. Я ткнул ему сомкнутыми пальцами открытой ладони под рёбра и он, охнув, отправился на свою кровать.
— Ты чего? — заканючил он, держась за левый бок.
— Вот, вроде взрослый ты пацан, Сашка, а ведёшь себя, как пятилетка, — процедил я сквозь зубы. — Валили бы вы уже в вашу Москву!
И тут зашёл Кауфман — старший.
— Всё, ребятки, поехали. Машина уже пришла.
— Мы на «Волге» поедем, а не на электричке, — сказал Сашка, показывая мне язык и сторонясь, прокрался к выходу.
— Да, хоть на вертолёте. Быстрее свалите, дышать будет легче.
Кауфман — старший нахмурился и посмотрел сначала на меня, а потом на прокрадывающегося мимо него сына и, не долго думая, отвесит ему несильный подзатыльник.
— Ай! За что⁈ — пискнул Сашка и вылетел из номера.
Игорь тихо встал и чинно прошёл мимо отца, но тот тоже одарил его значительным выражение лица.
— Отдыхай, Миша, отдыхай, — сказал он. — Ты правильно поступил. Нельзя такое спускать на тормозах.
Он вышел, а я принялся поедать манную кашу. Всякий раз просовывая ложку между едва раздвигающихся челюстей, я думал, что мог бы лишиться передних зубов. Да и челюсть могли бы сломать, суки.
Кость у меня была какой-то особой крепкости. Так знакомый дантист сказал, сначала, когда долбил мне корни, а потом, когда затупил несколько буров. Да и бругие кости у меня были плотные и тяжёлые. Тело моё не имело плавучести. В пресной воде на поверхности вообще не держалось, а в море, только за счёт воздуха в лёгких. Сколько меня в жизни били и ломали, но перелома ни разу не было. И рука была тяжёлой. Да-а-а…
Была? Тяжёлая, мать её, сейчас рука, но фиг ли толку? Ударные поверхности не подготовленные, а их даже за год не подготовить. Года три надо, если осторожно и постепенно. Работать и работать. Работать и работать. И, честно говоря, я-то «зайчился» перед тренером, а сам понимал, что против боксёра-разрядника мне не выстоять. Тем более ещё и самбистом.
Покушав кашки и поняв, что придётся перемалывать всю пищу, я снова завалился на кровать. Валерка сказал, что пойдёт смотреть борьбу. Григорьевич попытался уговорить меня сходить в поликлинику провериться, но я отмахнулся. Он ушёл, а я со спокойным сердцем заснул. Мне, действительно, не хотелось участвовать в первенстве союза.
— Попал под лошадь, — мелькнула в голове фраза из «Двенадцати стульев».
Я улыбнулся, облегчённо вздохнул и потянулся. Тело моё благодарно отозвалось лёгкой истомой. Совсем немного я просто полежал, ощущая приятную тяжесть в желудке и очень быстро заснул.
* * *
— Хватит дрыхнуть, — разбудил меня девичий голос.
Сначала я почувствовал приятный розовый аромат, потом, открыв глаза, увидел чьи-то коленки в джинсах. Это