– Авторитаризм?
– Смотри, к нам на войну из института благородных девиц никто не приходил, добровольцы – это, как правило, простые ребята со сложной судьбой. Нет, приходили и люди интеллигентные, образованные, бывшие руководители предприятий, возьмем Водяного, который погиб, он же в Константиновке был руководителем горводоканала.
Из Москвы приезжали ребята, весьма обеспеченные. У нас был боец, позывной Геолог, он из Якутии приехал или из Чукотки. Он погиб под Широкино в 2016 году. Потом выяснилось, Геолог был довольно-таки состоятельным парнем, приехал повоевать, отстоять интересы русского мира.
В сентябре 2014 года нашему отряду увеличили штат, нас уже было под сто человек, целая рота. А уже в октябре штат был увеличен до четырехсот человек, и мы начали набирать людей. И шли к нам люди бывалые, которые начали качать права, говоря по-армейски, начали «включать дедовщину». Мотор был категорически против этого, в его отношениях к людям не было градации по каким-то заслугам и должностям. Мы все были равны, все пришли с одной целью – защитить стариков, женщин, защитить детей, защитить нашу землю. И неважно, ты провоевал неделю, два месяца, все были равны, это в обычной жизни, в пункте постоянной дислокации. А вот на поле боя у каждого была своя задача, и ответственность у всех была разная. Да, в казарме… Там было равенство, допустим, надо помыть полы – все мыли полы, надо наводить порядок – все убирались. Наряд по кухне назначался – все чистили картошку. Поэтому появился плакат с высказыванием Моторолы: «Все салаги, дед один я».
Я вспомнил, как впервые увидел в расположении «Спарты» стайку людей на костылях, они медленно и тяжело передвигались в столовую, я еще спросил, мол, это раненые, что ли, а мне ответили, да так, алкоголики.
– Артем, а ведь Арсен за один только запах спиртного в колено стрелял.
– Было дело, и не только за запах спиртного. Мотор на дух этого не переносил. Он, как командир, был не против того, чтоб человек получил увольнение и расслабился. Он всегда говорил, получили увал, пошли в город, сняли квартиру, нажрались, извините за подробности, обрыгались, утром проснулись, протрезвели, пришли на службу, начали службу. Это он воспринимал без проблем. Ну, когда начинается попытка прибухнуть на службе, тем более на боевых, это каралось строго. Но если ты в увольнении ведешь себя неподобающим образом, тем более с шевроном «Спарты» на плече, обижаешь гражданское население, которое ты тут же на фронте защищаешь, это тоже каралось очень жестко. Вот, как вы выразились, пулей в колено.
Вообще, разведывательный батальон «Спарта» весьма и весьма отличался от любого штатного подразделения. Разведбаты в войсках всегда неординарны, все у них какая-то дозволенность, приучение к тому, что «разведчик должен сметь»! Именно так у нас в войсках и говорили. Разведчик должен быть чуть свободнее бойца линейного подразделения, считалось, что это помогает ему быть инициативнее, свободнее в бою. Но батальон Мотора был поистине уникален. Я обсуждал с Артемом Жогой все нюансы «Спарты».
– Артем, а у вас боевая подготовка, во всяком случае, когда вы выполняли приемы с оружием на плацу, – все шло под громкую музыку.
– Арсен очень любил музыку.
– Ну, лично для меня, как бывшего военного, музыка и упражнения с боевым оружием несовместимы.
– Почему?
– Ну, опять же, музыка – это драйв игровой, а война – это слишком серьезно. А Моторола это все как-то совмещал. И это во время тактических занятий на плацу пулеметчиков. Или какие-то упражнения разведчиков с автоматами, там вдруг гремела музыка, для меня наблюдать это всегда было необычно.
– Да, целый день на плацу играла музыка. Я теперь подзабыл те времена… Целый день играла музыка, стояли две большие колонки, и на плац лилась музыка. Физическая подготовка, ты же видел, у нас же там турники, брусья, занятия на снарядах под музыку, строевая подготовка – под музыку, ну, своеобразную, там своя включалась музыка, и вскидка оружия, обращение с оружием тоже под музыку. И в машине у Мотора гремела музыка, если он мчал на квадроцикле, и там у него звучала музыка. Если где-то играла музыка, это значило, что появлялся Мотор. И любил он музыку разную. Он любил и украинскую музыку, она довольно-таки хорошая, мелодичная, и играли песни довольно-таки хорошие.
– Ну какие? «Несла Галя воду»?
– Нет, почему. Я вот эти группы уже не помню и не вспомню навскидку, я не сильно музыкальный человек. О, «Океан Эльзы», все, вспомнил, «Океан Эльзы», да. Он любил эту украинскую группу.
– Так это ж враги.
– Ну а музыка при чем? Мотор всегда говорил: музыка, искусство – это одно, враги – другое. Ну мы ж не можем запретить украинский язык, говорил он, из-за того, что на украинском языке разговаривал Бандера. Это украинские националисты могли запретить русский язык, потому что якобы русский народ виновен в геноциде на Украине, хотя все, что построено на Украине, было построено советской властью, заводы, школы, больницы.
Был момент, когда мне, репортеру, пришлось работать в тогда еще недавно разрушенном Донецком аэропорту. Линия фронта проходила совсем рядом, и я оказался в очень и очень необычном воинском коллективе, стоявшем бивуаком в подземной автостоянке, она была там самым безопасным местом. Бойцы с шевронами «Спарты», человек десять, вели там свое хозяйство. Посредине стоянки был вечный очаг, костер, который поддерживался постоянно, на нем жарили мясо, разогревали сосиски и кипятили воду для чая. Мы рассаживались вокруг этого очага на принесенных из разрушенного терминала и соседних домов креслах, накрывались каким-то тряпьем и рассказывали друг другу были и небылицы.
Окружавшие меня люди были бойцами «Спарты», которые штурмовали аэропорт, а потом как-то остались, прижились здесь, на автомобильной площадке. В пункте постоянной дислокации батальона Мотор, Колыма и другие командиры начали наводить строгий порядок, и этим бойцам переходить из ополчения в регулярную армию совсем не хотелось. Нет, они непрерывно дежурили, они следили за линией фронта, у них были и пулеметы, и гранатометы, по ночам своей стрельбой они не давали украинским передовым частям спать. А днем они скитались по развалинам аэропорта в поисках каких-то интересных вещей.
Старшим у них был молодой человек с черной шкиперской бородкой, он почти непрерывно курил трубку и всегда был на сдержанном позитиве. Все его звали Гуттен. Был там парень из России, ветеран второй чеченской кампании. Ростом метра в полтора, цыганской внешности, черноволосый, скуластый с большим греческим носом. Позывной – Гном. Его рот не