Наз издает гудящий звук, который проникает в самую душу. На мгновение все часы в мире перестают идти. Время ускользает, и реальный мир меркнет.
А затем Назир встает и накрывает мои губы своими в долгом, страстном поцелуе, наполненном моим вкусом.
Когда я снова обретаю способность говорить, то слабо произношу: — Не думаю, что нам вообще стоит переходить к проникновению. Вот это все — просто грандиозно.
Его смешок звучит низко и удовлетворенно.
— Я стараюсь угодить, мэм.
— Что ж, отличная работа. Получаешь золотую звезду за это.
Наз шепчет мне на ухо: — Ты еще ничего не видела, милая, — и мягко прикусывает мочку моего уха.
Мой вздох, должно быть, выражает полное удовлетворение, потому что он смеется еще громче и крепко меня обнимает.
— Мне нужно тебя накормить. Любишь пасту? Я готовлю чертовски вкусные лингвини болоньезе.
— Боже мой, — с изумлением бормочу я. — Я умерла и попала в рай.
— Мое эго определенно в раю. Еще немного, и нам придется пригибаться, чтобы находиться с ним в одной комнате. Давай, красавица, вытрем тебя.
Он аккуратно выводит меня из душа, поддерживая за талию, потому что я слегка шатаюсь. Затем Назир ставит меня на пол в ванной и вытирает полотенцем, промакивая волосы, а не растирая их, как и поступил бы опытный человек.
— Готова поспорить, ты был отличным мужем.
Он на мгновение замирает, потом оборачивает меня полотенцем и завязывает концы на груди. Затем целует меня в кончик носа.
— Я был глупым мальчишкой, но старался как мог. Были вещи, которые я мог бы сделать лучше.
Я касаюсь его щеки и заглядываю в глаза.
— Ей повезло, — шепчу я.
Улыбка Наза выглядит грустной.
— Нет. Повезло мне. Любовь к ней сделала меня лучшим человеком.
— Тогда я рада, что ты любил ее. И я уверена, что она любила тебя всем сердцем.
Его глаза блестят от волнения, когда он обхватывает мое лицо ладонями.
— И я думал, что мне больше никогда так не повезет. Большинство людей не находят такого ни разу в жизни, не говоря уже о двух.
В груди появилось давление, которого еще минуту назад не было. У меня перехватывает дыхание, и внезапно становится невозможно дышать.
Назир заключает меня в объятия и прижимает к себе, позволяя своему телу говорить за него, потому что слов больше не нужно. Когда я судорожно вздыхаю, он отстраняется и улыбается.
— Давай тебя накормим, Тельма. Я знаю, какими безумными становятся слоны, когда слишком долго сидят без еды.
Я нахожу в шкафу халат — черный, потому что, видимо, это цвет дома, — и расчесываю волосы, пока Наз идет на кухню. Усталость сковывает меня. Я измотана физически и эмоционально, и мысли о том, что ждет меня впереди, только усиливают это чувство.
Я знаю, что Наз умен, силен и способен на многое, но этого не всегда достаточно, чтобы противостоять коварному злу, с которым ему вскоре предстоит столкнуться.
Димитрий не играет по правилам Назира или кого бы то ни было еще. Он играет по своим собственным безжалостным правилам, и играет ради победы.
Когда я выхожу из спальни, меня встречает восхитительный аромат. Чеснок, специи, запах поджаривающегося мяса.
— Они предусмотрели все, не так ли? — говорю я, замечая, что Наз переоделся в чистую одежду. Футболка мала ему на размер, но я не жалуюсь. Она идеально подчеркивает его рельефное тело.
— Коннор всегда на шаг впереди, — отвечает Наз, оборачиваясь от плиты и улыбаясь мне. Он помешивает мясной фарш на сковороде деревянной ложкой, перекинув через плечо белое кухонное полотенце, и выглядит очень по-домашнему.
Я совершенно очарована им. Крупные, крепкие мужчины, которые готовят или держат на руках ребенка, — одно из самых эротичных зрелищ в мире. Было бы еще лучше, если бы он делал это в нижнем белье.
— Значит, я была твоим первым заданием в «Метрикс»?
— Да. Но я бы не назвал тебя «заданием», милая. — Назир подмигивает и снова поворачивается к сковороде.
Я наблюдаю, как он откидывает кипящую пасту на дуршлаг в раковине, затем возвращает ее в кастрюлю и добавляет щедрый кусок масла. У плиты он держится непринужденно. Я вполне могу представить его шеф-поваром.
— Есть что-нибудь, чего ты не умеешь?
Он усмехается.
— Я не попадаю в ноты. Не могу ехать со скоростью ниже разрешенной. Хоть убей, не могу понять людей, которым нравится смотреть боулинг по телевизору.
— Это не недостатки. Назови мне свои худшие качества, чтобы я могла сбросить тебя с пьедестала, на который начинаю тебя возводить.
Назир снова поворачивается ко мне с ухмылкой.
— У меня нет недостатков. С прискорбием сообщаю тебе, но я идеален.
Я закатываю глаза.
— Ладно, я начну первой. Иногда в церкви, когда я должна внимательно слушать священника, я думаю о чем-то другом.
Наз щурится, словно пытаясь понять, не шучу ли я.
— Это не недостаток, милая. Это просто инстинкт самосохранения. Проповеди могут быть скучными до тошноты.
— «До тошноты», — повторяю я. — И как это можно использовать как единицу измерения?
Он пожимает плечом.
— Просто можно.
— Хорошо, вот еще один недостаток: я неряшлива.
— Да. Я заметил это. Твоя квартира выглядела так, будто по ней пронесся ураган.
Я сияю от радости, что он согласился, ведь теперь это значит, что ему тоже придется чем-то поделиться.
— Но я только недавно это обнаружила. Мне не позволялось быть никем иным, кроме как идеальной…
Я останавливаюсь, прикусив губу.
Назир прислоняется бедром к плите, склонив голову набок и изучая меня. Наконец, он мягко произносит: — Буду наслаждаться этим.
— Чем?
— Наблюдать, как ты выясняешь, чем тебе нравится заниматься.
К моим щекам приливает жар.
Его тон становится более мягким.
— Я имею в виду, может, тебе нравится коллекционировать змеиную кожу…
— Фу!
— …или вырезать фигурки из сливочного масла, или переодеваться в персонажей «Звездных войн» и спорить с людьми в интернете. Или таксидермия! О да, я вполне могу представить тебя в доме, полном чучел такс.
Я смотрю на него.
— С тобой явно что-то не так.
Он невинно пожимает плечами: — Нет, серьезно, за исключением чучел такс, все это мои хобби. Тебе не нравится?
— Не нравится, — говорю я, качая головой и подавляя улыбку, чтобы не поощрять его. — Думаю, я займусь чем-нибудь нормальным и скучным, например, вязанием.
— Вязание не скучное, оно функциональное. Ты могла бы связать мне потрясающие