Я сжимаю кулаки и сдерживаю очередной стон, чувствуя, как напрягаются все мышцы.
— Молодец, — мурлычет она и начинает медленно водить рукой вверх-вниз по моему напряженному члену.
— Черт.
— Тебе нравится?
— Ты знаешь, что да. — Я тяжело дышу, жар разливается по спине и опускается к тазу. В комнате жарко. Жарко и напряженно. Воздух пропитан страстью.
— Чего бы ты еще хотел, Наз?
— Твой рот. — Это вырывается у меня, как признание, виноватое и откровенное.
— Я бы тоже хотела твой. У меня никогда такого не было.
Никогда не было? Боже, ну да, полагаю, Димитрий ожидал, что будут обслуживать его потребности, а не ее.
— Ох, черт, пожалуйста, позволь мне сделать это, Эва. Позволь мне целовать тебя везде, как ты и просила там, на руинах.
Мой поток слов отчаянный, почти бессвязный. Я вижу, что ее завораживает и возбуждает то, как я таю в ее руках. Она облизывает губы и сжимает мой член чуть сильнее, позволяя мне начать плавно двигаться в такт ее движениям.
— Боже, ты такой сексуальный, — выдыхает она с удивлением в голосе. — Мои трусики насквозь мокрые.
Она ерзает на мне, и я не выдерживаю.
Я запускаю обе руки ей в волосы, притягиваю ее к себе и страстно целую.
Когда она позволяет это, я немного расслабляюсь, поцелуй становится мягче, но в то же время глубже, пока наши языки не начинают двигаться в ленивом, идеальном ритме, головокружительном по своей интенсивности. Ее движения и мои толчки тоже идеально ритмичны. Я вот-вот сорвусь.
— Тебе нужно остановиться, иначе я кончу, — хриплю я, прижимаясь к ее губам.
Ее щеки заливает румянец.
— Надеюсь, это не убьет настрой, но я должна сказать, что никогда в жизни не испытывала ничего подобного.
Я стону, содрогаясь.
— Ты такой твердый, — шепчет Эва.
— Пожалуйста, — умоляю я срывающимся голосом. — Пристрели меня или дай мне кончить. А еще лучше, сядь мне на лицо, и мы кончим вместе.
Ее глаза округляются, а лицо краснеет еще сильнее. Она поджимает губы, как чопорная школьная учительница.
И тут я вспоминаю.
Она была девственницей, когда Димитрий забрал ее. Он годами принуждал ее к сексу. У нее есть сексуальный опыт, но не самый приятный.
В вопросах настоящей страсти она невинна.
У Эвы никогда не было мужчины, который обожал бы ее, боготворил ее тело и душу, ставил бы ее потребности выше своих.
Ее никогда не любили.
— Подожди. Милая, остановись. — Я хватаю ее за запястье и пытаюсь сесть. Я приподнимаюсь на локте и смотрю на нее, отчаянно пытаясь отдышаться. Мой член оказывается между нами, и это вдруг кажется неуместным.
Мы смотрим друг на друга в упор.
— Все идет не так. Я должен был доставить тебе удовольствие.
Ее ресницы опускаются. Эва тихо произносит: — Ты и так это делаешь.
— Не так, как нужно. — Мой голос становится грубее. — Еще нет.
Я встаю и поднимаю ее на руки, прежде чем она успевает возразить. Затем, держа ее на руках, я иду по коридору в сторону спальни.
ДВАДЦАТЬ ДВА
ЭВА
Я цепляюсь за плечи Наза, пока он шагает по коридору, и широко раскрытыми глазами разглядываю его профиль. Не уверена, хватит ли моему сердцу сил выдержать такое напряжение, но молюсь, чтобы хватило.
То, как он сказал Табби и Коннору в том записанном разговоре, что я для него в приоритете, что он готов пожертвовать всей своей жизнью, чтобы защитить меня, когда узнал, через что мне пришлось пройти, это произвело на меня такое сильное впечатление, что я несколько минут сидела неподвижно, охваченная всеми возможными эмоциями. Наконец я вскочила и начала расхаживать по комнате, вспоминая, как Назир был возмущен собой по дороге в Тулум, как затормозил на обочине и сказал, что должен мне кое-что рассказать.
Как я его остановила.
Как он сказал, что ненавидит себя, а я ответила, что знаю, что у него на сердце.
Как он отказался переспать со мной, хотя мы оба так отчаянно этого хотели.
Как я пыталась его убить.
Я пыталась его убить!
А ведь не прошло и получаса, как я угрожал пустить ему пулю в лоб!
Табби была права: он изводил себя из-за того, что ему пришлось мне солгать. В целом, в глубине души я считаю Наза порядочным человеком.
И какой бы странной и запутанной ни была наша ситуация, я по-прежнему хочу его больше, чем чего-либо другого в своей жизни.
Он плечом толкает дверь в мою спальню, захлопывает ее ногой и направляется к кровати. С поразительной легкостью, будто каждый день таскает тяжелые тюки, он ставит меня на ноги и выпрямляется.
Затем Наз вытаскивает пистолет из моих джинсов и кладет на тумбочку.
— На случай, если ты все еще захочешь пристрелить меня после, — хрипло произносит он.
— После. — Я смотрю на него снизу вверх, не в силах выдать больше этих двух слогов, потому что во рту пересохло, как в Сахаре.
Он стягивает с себя футболку и бросает ее на пол.
— После того, как я о тебе позабочусь, — нарочито медленно произносит он, сверкая темными глазами. А затем валит нас обоих на кровать.
Назир садится на меня верхом и упирается руками по обе стороны от моей головы. Он такой большой и мускулистый, весь из жара, мышц и горящих глаз, — гора, которая могла бы с легкостью раздавить меня. Но в его взгляде столько нежности и страсти, и я знаю, что он этого не сделает.
Я начинаю верить, что Наз скорее сам перенесет любые страдания, чем позволит кому-то ранить меня.
— Ты в порядке? — спрашивает он, изучая мое выражение лица.
— Если под «в порядке» ты подразумеваешь, что я нахожусь на грани нервного срыва и одновременно возбуждена и напугана так, как никогда в жизни, то да. Я в порядке.
Он приподнимает уголок рта.
— Знаешь, как сильно мне это нравится?
— То, что я напугана?
— То, что ты честна, — хрипло произносит он. — То, что ты всегда говоришь именно то, что думаешь. То, что признаешь все, что чувствуешь, хорошее и плохое, без утаивания. Я никогда не встречал женщины столь же бесстрашной, как ты.
У меня перехватывает дыхание. Я моргаю, чтобы смахнуть слезы, которые наворачиваются на глаза.
— Я не бесстрашная. Я боюсь всего на свете. Я боюсь даже тебя.
— Но ты все еще здесь, со мной.
Я прерывисто вздыхаю и закрываю глаза.
— Я не позволю страху принимать за меня решения.
С невероятной нежностью Наз касается губами моего