— Постарайся не показывать, что ты так разочарована.
Оставшуюся часть пути она молчит. Когда мы съезжаем с дороги и направляемся по каменистой грунтовой тропе к океану, Эвелина бросает на меня взгляд, но по-прежнему не говорит ни слова. Мы останавливаемся под королевскими пальмами, и я глушу двигатель, затем забираю ее сумку с заднего сиденья, открываю ее дверь, беру за руку и помогаю выйти.
Она оглядывает пустынную местность, освещенную лишь светом луны. Мы стоим на возвышении примерно в шести метрах над пляжем, отделенном от воды невысоким утесом. Внизу бушуют волны. Над нами — только звездное небо.
Вдалеке ночную тишину нарушает механическое жужжание лопастей вертолета.
Эва оборачивается, чтобы посмотреть на приближающуюся «птичку», летящую низко над океаном со стороны материка. Она бесстрастно произносит: — Если в этом вертолете Димитрий, я предпочла бы, чтобы ты меня застрелил.
— Его там нет.
Она поворачивается и пристально изучает мое лицо.
— У тебя вообще была жена?
— Да.
Вертолет подлетает ближе. Я не могу смотреть никуда, кроме ее глаз. Все слова, которые я хочу сказать, застревают в горле. Мои руки ноют от желания обнять ее, но я держу их по швам.
Эва отворачивается и смотрит, как вертолет начинает снижаться. Как только его полозья касаются земли, она кричит сквозь шум: — Надеюсь, тебе больно.
Она указывает подбородком в сторону моей левой руки, затем идет к «птичке», склонив голову навстречу ветру.
Я опускаю взгляд и вижу, как по руке струится кровь из раны в плече, которая видна сквозь разорванную ткань футболки.
ПЯТНАДЦАТЬ
ЭВА
Я не склонна к насилию по своей природе. Я из тех, кто не убивает пауков и не ловит мышей. Я спасаю чешуйниц, которые заползают в слив ванны, и выпускаю их на улицу. Я верю, что все Божьи создания имеют право на жизнь, которую он им даровал, и я готова убить только в целях самообороны.
Но Наз — если это вообще его настоящее имя — заставил меня передумать.
Он сидит напротив меня, пристегнувшись ремнем безопасности, и смотрит на меня своими темными глазами, пока мы летим сквозь ночь. На Кубу, по крайней мере так он говорит. Кто знает, куда мы на самом деле направляемся? Я бы не удивилась, если бы мы приземлились на грузовом судне посреди океана и меня запихнули в контейнер с сотней других девушек в наручниках, чтобы продать на турецком рынке секс-рабынь.
Металлические браслеты натирают запястья, но ему хватает ума не снимать их. Мне так хочется вцепиться ему в глотку, что я с трудом удерживаю руки на коленях.
Чувство предательства переполняет меня.
Он шпионил за мной. Он работал на Димитрия, который все это время знал, где я нахожусь.
Все то время, пока у меня зарождались к нему настоящие чувства, Наз отчитывался перед монстром, который насиловал и избивал меня семь лет.
Какие бы дерьмовые оправдания Назир ни придумывал, после такого пути назад нет.
Чтоб ты сдох.
Я посылаю ему эту мысль взглядом. Он понимает, что я имею в виду, морщится и отворачивается.
Я чувствую укол вины, но подавляю его. Если эта поездка на вертолете не закончится тем, что меня вернут в объятия Димитрия, я буду в шоке.
«Я верю тебе,» — сказала я ему. Какая же я дура. С таким же успехом я могла бы поверить в зубную фею.
— Мария ла Горда через пять минут, — говорит пилот по связи, кивая в сторону Наза.
Я выглядываю в окно, но не вижу ничего, кроме лунного света, отражающегося в черной глади океана, простирающегося во все стороны. Я оборачиваюсь и вижу, что Наз потирает левое плечо. Должно быть, пуля не задела кость, потому что он может двигаться, но, похоже, теряет много крови.
А может, я просто выдаю желаемое за действительное.
Он ловит мой взгляд.
— Если пообещаешь не выцарапывать мне глаза, я сниму наручники прямо сейчас.
— Ни за что.
Призрачная улыбка трогает его губы.
— Я ценю твою честность.
— Да, приятно, когда кто-то говорит правду, не так ли?
Мышца играет на его скуле. Слегка изменившимся тоном Назир произносит: — Я сказал тебе немало правды.
— Например, что с тобой я в безопасности? — говорю я, сверля его взглядом. — Да брось.
— Со мной ты в большей безопасности, чем когда-либо с кем-либо другим.
В моем смешке нет ни капли веселья.
— Эта планка установлена чрезвычайно низко.
Наз наклоняется вперед, опирается предплечьями о бедра и пронзает меня горящим взглядом.
— Ладно, хочешь в этом разобраться? Давай разберемся. Спроси меня, почему я не трахнул тебя, когда у меня был шанс.
Мои щеки горят, словно от пощечины.
— Хочешь за это медаль?
— Я хочу, чтобы ты признала, что отказать тебе было одним из самых трудных поступков в моей жизни.
— Отказать мне? Ты так говоришь, будто я об этом умоляла!
Его голос становится тише. Он не сводит с меня глаз.
— А разве нет?
Я задыхаюсь от ярости. А еще от унижения, потому что, конечно же, он прав. Я умоляла об этом. Практически все время. Если не словами, то действиями. И в своих фантазиях, в которых он играл главную роль каждую ночь.
Я закрываю лицо руками и стону. Затем, осознав, что обет целомудрия был еще одной его наглой ложью, я откидываюсь на спинку кресла, закрываю глаза и начинаю смеяться. Это горький и безнадежный смех, который, надеюсь, больше никогда не повторится, но подозреваю, что скоро он станет моей визитной карточкой.
Я перестаю смеяться, когда понимаю, как легко Назир мог бы воспользоваться ситуацией.
И как бы мне сейчас было плохо, если бы он это сделал.
Я открываю глаза и обнаруживаю, что он все еще смотрит на меня этим жгучим взглядом.
— Так почему же ты мне отказал?
Его взгляд смягчается и становится невыносимо нежным.
— Милая, — шепчет он. — Ты и сама знаешь.
Не плачь. Если ты еще раз заплачешь перед этим мужчиной, тебе стоит сброситься с ближайшего обрыва.
Я отвожу взгляд и смотрю в окно, моргая и стиснув зубы от внезапной волны боли.
— Может быть, это потому, что ты знал: Димитрий убьет тебя, если узнает, что ты ко мне прикасался.
— Я прикасался к тебе, — следует быстрый, жесткий ответ. — И не только.
Боже, поцелуи. Только не говори о поцелуях. Меня сейчас стошнит.
— Почему бы тебе не пойти на хрен, Назир? Я не в