Следующую неделю я провела в больнице, свернувшись под защитой больничных одеял, в компании с тройняшками Картер, пока мой муж разбирался с последствиями стрельбы.
Как только мое здоровье начало улучшаться, мои приступы тошноты вернулись с удвоенной силой.
Я проводила большую часть каждого дня, пытаясь удержать хотя бы то, что было внутри меня…
Тревога терзала меня каждый раз, когда я читала газету или проверяла соцсети. Ужасные крупные планы тела в мешке для трупа, в который было завернуто тело Томми Мойет, мелькали на всех новостных каналах и страницах газет. Этого было невозможно избежать, и мое сердце разрывалось за моего мужа.
Честно говоря, я была рада быть скрытой в небольшой частной палате в больнице Святого Луки в Боулдере, подальше от медиашума, творящегося за стенами.
Полиция была и ушла. Задавали вопросы. Искали показания свидетелей. Что я могла сказать? Ничего. Я не могла объяснить это больше, чем они. Это не имело смысла.
Это разрушало Ноа. Я знала, что это так. Потеря Томми так, как это произошло, его сломала. Он не говорил об этом. Он вообще не говорил почти ни о чем, по крайней мере, со мной.
Он был как ураган, он прорывался через все, оставляя за собой разрушения. Я не знала, что сказать ему, чтобы сделать ему лучше. Наверное, не было ничего, что я могла бы сказать. Его лучший друг мертв, и он утопал в горе. Я, как никто другой, знала, что Ноа не любил, когда его жалели. Глубоко в душе я знала, что он винил меня за то, что мы расстались на плохой ноте. Он никогда не признался бы в этом, но это было очевидно.
Это было правдой...
— Ты знала, что матка женщины растягивается в пятьсот раз больше своей нормальной величины во время беременности? — спросил Колтон Картер, который сейчас разваливался в кресле рядом со мной, с ногами на моей кровати, просматривая страницы планируемого родительского журнала. — И тут пишут, что в Ливане женщина родила пятнадцатикилограммового ребенка.
— Ты что, пытаешься меня напугать, Кольт? — выдавила я.
— Расслабься, Тигс, — смеясь, сказал Кольт. Он вытянулся, похрустел чипсами. — Поставлю последнюю монету, что малыш не родится раньше времени. — Он снова листал страницы, и остановился на центральной странице, ухмыляясь. — Она сделает полный путь внутри, как и ее папа.
— Не смешно.
Кольт приподнял бровь.
— А почему ты улыбаешься, потому что это не смешно?
Черт возьми. Он был прав. Мои губы сами по себе потянулись вверх.
— Я так переживаю за него, — призналась я после нескольких минут молчания. Мой голос был слабым, наверное, подавленным тревогой. — Он замкнулся, — добавила я, думая о своем муже. — Отстраняется от меня.
Смотреть, как мой муж сам себя разрушает, было без сомнений самым трудным, что мне пришлось пережить. Я не могла ему помочь. Я не могла пробиться в его мысли и бороться с его горем. Это была битва, которую ему нужно было пройти в одиночку. Я чувствовала себя невероятно беспомощной.
И мне это не нравилось.
Сознание того, что я ничего не могу сделать, не мешало мне хотеть помочь, даже если моя помощь была бы нежеланной.
Как кто-то когда-то сказал ещё в старшей школе: если я — волк-одиночка, то Ноа — альфа.
Мы оба были созданиями, закалёнными одиночеством и презрением, но нас связывала любовь, которую невозможно описать, и глубокая, укоренившаяся потребность найти своё место…
— Он делает это не нарочно, Красотка, — произнёс Колтон, вырывая меня из мыслей.
— Чувствуется так, будто наоборот, — проворчала я. Факт, что я не видела Ноа весь сегодняшний день и большую часть вчерашнего, только усиливало моё беспокойство.
— Он подавлен и в трауре, — сказал Кольт, легко читая мои мысли. — Он справляется с этим правильно? Нет, вероятно, нет. Но кто вообще может сказать, как правильно справляться с подобным? — Он потянулся, зевнув. — Этот чувак нуждается в тебе больше, чем ты когда-либо поймёшь. В мире Ноа есть только ты. Все остальные — просто шрамы. Бесполезные.
— Мне страшно, — прошептала я, в ужасе от собственного признания. — Мне так страшно, Колтон.
— Тебе не нужно бояться ни черта, — уверенно ответил он, протягивая мне чипсину. — Ты жена чёртового Ноа Мессина. Чего тебе бояться?
— Того, что Ноа этого не хочет, — пробормотала я, беря чипсину из его протянутой руки.
С силой сжав зубами солёно-уксусное лакомство, я нервно жевала.
— А вдруг у него паника? Или, что ещё хуже… а вдруг он чувствует, будто я… ну, знаешь… загнала его в ловушку?
Колтон фыркнул.
— Ты серьёзно думаешь, что Ноа не счастлив из-за этого ребёнка?
— Мы не… стабильны, — призналась я, голос дрожал. — Мы либо на седьмом небе от счастья, либо разрываем друг друга на куски.
— Ты говоришь это так, будто это плохо.
— А разве нет?
— Не думаю, Тигс. — Отложив пакет с чипсами, Колтон сел прямо и свесил ноги с кровати.
— У меня есть теория, — объявил он, а я закатила глаза.
— Отлично, — пробормотала я. — Очередная теория Колтона Картера.
— Слушай, — усмехнулся он. — У меня было много женщин.
— Во-первых, тебе двадцать три, — поморщилась я. — А во-вторых, это образ, который я бы предпочла не представлять.
— Не притворяйся, что никогда не представляла меня голым, — поддразнил он.
Я остолбенела.
— Ты вообще не останавливаешься, да?
— Ты сейчас это делаешь, да? — Кольт приподнял брови. — Представляешь меня голым.
— Прошу тебя, — с отвращением ответила я, отчаянно пытаясь вытеснить из головы образ Колтона, занимающегося сексом. — Это всё равно что представлять младшего брата, которого у меня никогда не было, спящим с кучей женщин.
— Ага, — с энтузиазмом отозвался Колтон. — И как это выглядит?
— Ты больной… Угх… о Боже, я убью тебя… — Меня внезапно накрыло. Сорвав с себя одеяло, я кинулась в смежную ванную и рухнула перед унитазом, пока содержимое моего желудка с силой не вырвалось наружу. Вцепившись в холодный фарфор, будто это единственное, что держало меня на ногах, я громко застонала, мысленно представляя куклу Вуду в виде Колтона с кучей иголок, воткнутых в его пах.
Когда я наконец почувствовала себя пустой и слегка облегчённой, я осталась лежать на полу, ожидая,