— Именно так, — выдавил я. — Моя жена не даёт мне даже дотронуться до неё. Мы спим в разных комнатах. Она исчезает, Кайл. Она — тень той женщины, которую я знал, и я не имею ни малейшего понятия, как вернуть её.
— Потому что её больше нет, — ответил Кайл тяжело. — Та женщина умерла вместе с вашим ребёнком. — Вздохнув, он добавил: — Теперь тебе нужно собрать то, что от неё осталось.
— А если часть меня тоже умерла? — признался я.
— Уверен, что так и есть, брат. — Кайл знал, что я чувствую.
Он сам хоронил своего ребёнка.
Он прошёл через процесс скорби вместе с женой и вышел на другую сторону, но Тиган не Ли.
Она была другой.
Она стояла на краю, и я не знал, как вернуть её к жизни.
— Вина, — продолжил он. — Она почти парализует. — Покачав головой, он уставился в пространство. — И всё, о чём я тогда мог думать, это то, что всё, что я делал до этого момента, не имеет значения, и всё, что я сделаю после, никогда не будет достаточно, потому что я не мог дать ей то, чего она хотела больше всего. Я не мог вернуть её ребёнка.
— Как ты справился?
Кайл вздохнул.
— Это было непросто, — сказал он. — Но у нас всё было иначе. — Повернувшись ко мне, он добавил: — Тогда я был мудаком, Ноа. Ли никогда этого не скажет, но я был. — Его голубые глаза были полны самоненависти. — Меня не было рядом, когда она потеряла его. — Сделав паузу, он тяжело вздохнул и провёл рукой по волосам. — Я не был с ней, и этого я себе никогда не прощу.
— У меня такое же чувство, — признался я. — Она прошла через всё это одна. — Сжав кулаки, я заставил себя успокоиться. — Меня не было рядом, и это убивает меня.
— Это не пройдёт, — сказал он. — Вина никуда не денется, но если тебе выпадет шанс, ты покажешь этой женщине весь мир. Ты окружишь её любовью, детьми и дашь ей лучшую жизнь, какую только сможешь. Каждый день будешь напоминать ей, как она дорога тебе. Ты будешь косячить. Такова природа человека. Ты будешь её бесить, а она сведёт тебя с ума. Но в конце концов, запомни одно, Ноа: у нас есть только один шанс. Одна жизнь. И одна любовь. Ли — моя. Тиган — твоя. И что ты собираешься с этим делать?
***
Тиган
Я не хотела просыпаться этим утром. Меня разочаровала мысль о воздухе в лёгких и водянистом утреннем солнце на коже.
Что это говорило обо мне?
Неблагодарная? Расточительная? Напуганная?
Перевернувшись на бок, я свернулась клубком и обхватила руками пустой живот, тот самый, в котором всего несколько недель назад жила моя дочь.
Жить с утратой Эйнин было достаточно тяжело, но журналисты сунули свой нос, раздули скандал и дали миру возможность высказать своё никому не нужное мнение.
Об этом писали везде.
"Жена Ноа Мессины потеряла ребёнка."
Я не "потеряла" её. Она не была чем-то, что я забыла где-то и могла найти снова. По крайней мере, не в этой жизни.
Её украли у меня.
Она была мертва.
Я не справилась. И теперь весь мир об этом знал.
Время ползло вперёд, как нож по открытой ране, медленно и болезненно.
Я уже не помнила, когда в последний раз спала. По-настоящему спала, без того чтобы проснуться от призрачного крика мёртвого ребёнка.
Я чувствовала себя пустой внутри, словно в сердце зияла дыра, из которой вытекало всё, что в нём когда-то было. Я истекала болью. Горе убивало меня.
Я больше не чувствовала голода. Никогда не испытывала жажды.
Я чувствовала только боль: всепоглощающую, неумолимую, чудовищную.
Она затмила всё остальное.
Теперь боль была центром моей вселенной. Она поглотила меня целиком.
Я перевернулась на спину и резко втянула воздух, когда новая волна боли пронзила живот.
В таком положении я оставалась до самого вечера.
А потом заставила себя опустить ноги на пол и неуверенно подойти к окну.
Раздвинув шторы, я села на подоконник и посмотрела на заходящее за горы солнце.
За окном, расправив крылья, щебетала колибри. Я наблюдала за ней, ощущая зависть.
Тьма в сердце сгустилась, когда я смотрела, как птица свободно скользит по воздуху. Щёки вспыхнули.
Как же легко ей было просто улететь, уйти от своих проблем...
А я...
Я молилась о выходе.
Я надеялась на чудо, которое не придёт.
Я вспомнила, как мама потеряла ребёнка. Это было примерно в то время, когда отец начал сильно пить. Мне тогда было десять или одиннадцать.
Я помнила, как она лежала на кровати, безудержно рыдая.
Я слышала её в ванной, когда она думала, что я не слушаю.
Но я слышала.
И это разбивало мне сердце.
После этого мои родители никогда не были прежними.
Я подумала о себе и Ноа.
Глухая боль сжала моё сердце.
Мы не переживём это.
У меня не осталось сил бороться.
Голоса не замолкали в моей голове. В ушах. В снах. В кошмарах.
Я хотела разорвать стены.
Я хотела содрать кожу с костей.
Я больше не могла здесь оставаться.
Эта мысль звучала так ясно, когда я вошла в ванную и открыла кран.
Звук горячей воды, ударяющейся о чугунный край ванны, заставил мои зубы стучать.
Не говоря ни слова, я вернулась в спальню, стряхнула пыль с плеера и вставила его в док-станцию, выкрутив громкость на максимум.
Когда я снова вошла в ванную, то стерла конденсат с зеркала, а затем начала раздеваться.
Стоя перед зеркалом, я посмотрела на своё отражение и с трудом сдержала всхлип.
Шрам на животе никогда не исчезнет.
Я никогда не смогу забыть.
Эта боль никогда меня не покинет...
Я не думала о том, что делаю, когда шагнула в ванну. Обжигающая вода не согрела мой мёртвый внутри разум.
Музыка гремела в ушах.
Женский голос пел о том, что где-то там её ждёт что-то лучшее.
И впервые в жизни моё тело подчинилось моему желанию.
Я опустилась в воду, позволила ей окружить меня, накрыть лицо, отнять дыхание.
Закрыв глаза, я позволила сознанию в последний раз показать образ, который преследовал