— Это должно быть раньше, — проворчал я, раздражённо. Ли была дома уже три недели, и я хотел вытащить её из той гостиницы. Поскольку она всё ещё отказывалась переступать порог нашего дома на Тридцатой улице — и, черт возьми, я её понимал — я решил сделать ей запоздалый подарок ко дню рождения. Дом. Тот самый, что передо мной. Я считал, что он ей понравится. Он чем-то напоминал её. Красивая и нетронутая внешним миром, с лёгкой тоской в воздухе…
Кроме того, это было бы хорошим шагом для нас обоих. После трёх недель в гостиничном номере с пяти-с-половиной-месячным ребёнком я уже начинал сходить с ума. Не говоря уже о том, что мне нужно было знать, что она в безопасности, где-то подальше от города и всего этого дерьма. Ей нужно было прийти в себя, а мне — покой, чтобы не переживать, что её преследуют журналисты каждый грёбаный раз, когда она выходит из номера. Она и так пережила слишком много, и я ни за что не позволил бы случиться чему-то ещё.
Ли Беннет разрушила меня в тот самый момент, когда вошла ко мне — вся в бёдрах и кудрях, — и продолжала разрушать меня каждый день. Разрушать и сводить с ума. Проведя со мной чуть меньше двух лет, Ли имела на теле больше шрамов и ран, чем в тот день, когда я впервые её встретил. Я подводил её больше раз, чем мог вспомнить, а она всё равно оставалась рядом. Тот пятничный день, три недели назад, когда врачи наконец разрешили мне забрать её домой после двенадцати недель в больнице, был одним из лучших в моей жизни. Это был день, когда Ли Беннет наконец согласилась выйти за меня. После месяцев просьб — и отказов — она сказала «да». В тот день я пообещал ей, что больше никогда её не подведу. В тот день я дал обещание и себе. Я поклялся, что никогда её не отпущу — не после того, как едва не потерял её.
Дважды.
В прошлое Рождество я почти потерял её, когда она потеряла одного из наших близнецов. Это чуть не убило её. Но второй раз был куда хуже. Ли стала целью сумасшедшей женщины, решившей убить её ради того, чтобы добраться до меня. Я часто думал, как Ли вообще может оставаться со мной. Она ни разу — ни грёбаного одного раза с тех пор, как открыла глаза в той больничной палате — не обвинила меня в том, что с ней случилось. Я не понимал эту девочку. Рэйчел Грейсон убила её лучшую подругу Кэм. Она едва не лишила мою дочь матери. А меня? Рэйчел едва не отняла у меня весь мой мир. Ли выстрелили в живот и почку в июне, и это было чёртовым чудом, что она выжила.
Мы оба знали, что виноват я. Я знал, что у Рэйчел проблемы. Я видел предупреждающие признаки и игнорировал каждый из них до того момента, пока не стало слишком поздно. Но всё, что Ли сделала после того, как пришла в сознание, — это смотрела на меня своими большими, доверчивыми серыми глазами и благодарила за то, что я был хорошим отцом для Хоуп. Если бы она видела, как я себя вёл после выстрела, сомневаюсь, что благодарила бы. Мое поведение было отвратительным. Дни после нападения были первыми в моей жизни, когда я действительно потерял надежду. По-настоящему перестал хотеть жить. Понадобилось вмешательство моей острой на язык управляющей отеля, Линды, чтобы напомнить мне, кто я, и что я не сдаюсь ни при каких обстоятельствах, какими бы мрачными они ни казались.
Конечно, Линда была права — она обычно была права — и наша жизнь постепенно возвращалась в норму. Я изо всех сил старался не душить Ли своей опекой, но мне было чертовски тяжело отпускать её куда-то одну. Она была хрупкой и уязвимой, и, чёрт побери, эта девочка была для меня слишком важна. Будь моя воля, я бы запер её где-нибудь, где никто и пальцем бы её не тронул. Я понимал, что ей нужна независимость — её собственная жизнь, — но давление в моей груди поднималось каждый раз, когда она уходила без меня. Хотя, если честно, я всегда знал, где её искать.
На кладбище.
Это было единственное место, куда Ли ходила без меня, и мне было чертовски стыдно, что я не мог возить её туда так часто, как ей было нужно. Потому что для Ли это была необходимость — утешение.
Меня всё ещё бесило всё, что произошло вчера в ванной. Мне нужно было встретиться с нашим адвокатом, чтобы обсудить новое письмо от Рэйчел, и я взбесился, когда Ли сказала, что хочет сходить к Кэм одна. Она всё равно пошла — и заперла меня в ванной, чтобы я не помешал. На целых два грёбаных часа. Когда я наконец вскрыл замок и добрался до офиса юриста, Дерек написал мне, где она и почему. И я почувствовал себя последним куском дерьма за то, что не вспомнил дату. 6 октября — день рождения Кэм. Я видел отчаяние в глазах Ли, слышал его в её голосе, когда она умоляла меня отпустить её, — а я не слушал…
Лично я не понимал, как она может сидеть там часами и болтать с куском мрамора. Я скучал по Кэм, думал о ней каждый день, но я знал, что её больше нет. Знал, что она не лежит под этой землёй и не слышит моих слов.
Я попрощался с ней, когда откинул тот простынь и увидел её безжизненное тело. Я молился за неё, плакал, а потом закрыл это в себе и пошёл дальше. Не потому что мне было плевать. Я чертовски любил её. Я переживал и скорбел, как все остальные — может, иначе, но скорбел. Просто я принял, что смерть — это смерть. Это конец. Где бы сейчас ни была Кэм, там нет ни связи, ни Wi-Fi. Она нас не слышит, и я ничего не могу изменить. Возможно, это жестокий взгляд на вещи, но он мой. Я потерял маму из-за самоубийства, когда мне было три, и провёл достаточно детства,