В поисках совершенства Хасинто также начал брать уроки у сеньора Вессели, прославившегося своими техниками расслабления. Уроки с Вессели, судя по всему, слишком расслабленные, закончились быстро. «Тот учитель, — замечает бабушка с легким ехидством, — имел обыкновение болтать больше, чем учить». Каждый, кто был знаком с упорядоченным режимом Хасинто, легко мог представить, как невыносимо ему было так беспорядочно тратить время.
Прабабушка Исабель никак не могла взять в толк, почему ее сын отдает столько сил музыке. Когда-то она отказалась участвовать в его постыдной свадьбе в загсе с молоденькой пианисткой, а теперь отказывалась понимать, с чего бы это разумному человеку годами копить на деревянный ящик и волосатую палку. «Да разве твоя драгоценная скрипка принесет хоть какие-то деньжата, сынок? — упрекала она его. — Неужто ты правда веришь, что сможешь прожить за счет этих глупостей?» Дед выслушивал ее с каменным лицом. Он предпочитал не отвечать. Да и какая разница: ведь у него есть четыре струны и гармония, в которую он верил. Вся его жизнь приобрела музыкальную стройность: сырое нумерованное мясо в Корпорации, неисчислимые касания натянутых струн, мягкая и тугая кожа Бланки.
В редкие минуты отдыха Хасинто читал Маркса, Хосе Инхеньероса и Сармьенто, у которого научился презирать каудилизм[84] в целом и перонизм в частности. Поэтому как только он счел, что его дочери достаточно окрепли умом, то решил обучать их музыке, а также вручил им экземпляры «Факундо»[85], «Манифеста коммунистической партии» и «К морали без догм»[86]. Мораль без догм, впрочем, не помешала ему, стоило маме объявить о помолвке, предупредить ее: «Никаких синагог, церквей и мечетей. Если жениться будете не в загсе, меня не ждите».
Все шло своим чередом: последним местом работы Хасинто стал завод «Форд». Некоторое время дед углублял знания в сфере торговли, изучал английский и учился пользоваться счетной машинкой «Комптометр». Вот так, между «Фордом» и «Комптометром», Хасинто провел последующие двадцать восемь лет, четыре месяца и шестнадцать дней своей жизни. За все это время, как утверждают свидетели, он ни разу не заболел. Точнее говоря, он лишь раз не явился на работу: почувствовал, что слегка простудился, и решил, что лучше посидеть дома, чтобы потом не пришлось брать больничный. То было исключение: Хасинто не болел ни до, ни после, пока как следует не состарился.
Дед, педантично относившийся даже к маленьким слабостям, поочередно перечитывал свои сто книг и переслушивал свои сто дисков. Кто поступает как должно, твердил он, угрызениями совести не мучается. Он ходил из дома на работу и с работы домой. Он рано ложился и рано вставал, даже по воскресеньям. Он всегда жил в пригороде: в Ланусе, в Булони, во Флориде. Помимо того, что жилье там было доступнее, он не любил городской шум и суету. Он настороженно вел себя с соседями и не особо привечал незнакомцев. Он редко куда-то ходил или встречался с друзьями. «Вон мои друзья», — говорил он, показывая на книжные шкафы. Он не курил и не очень жаловал сладкое. За едой выпивал полстакана красного вина. Правда, он всегда отрезал себе огромные ломти сыра. Только в поедании сыра дед проявлял неумеренность.
В отличие от многих именно на пенсии Хасинто почувствовал себя молодым: всю жизнь он старился на работе, чтобы получить право играть на скрипке, а теперь наконец-то смог посвятить себя игре. Он присоединился к оркестру Консерватории имени Хуана Хосе Кастро, которым по-прежнему руководил Старый Радик. Несмотря на строгий нрав, дед позволял себе маленькие проявления нежности, за которые я всегда буду ему благодарен. Например, он полтора часа ехал в Сан-Тельмо, чтобы учить меня играть на скрипке, как когда-то учил мою маму. Помню, что на пенсии дедушку часто можно было застать за прослушиванием музыки под ручку с бабушкой Бланкой.
Вплоть до восьмидесяти лет дед Хасинто соблюдал четкий режим: каждый день ходил пешком, дважды в неделю занимался любовью и каждый вечер по полчаса — йогой. По его мнению, эти три вещи, в особенности вторая, являлись залогом душевного равновесия любого человека. Дед всегда ходил с прямой спиной: казалось, даже во время прогулки он играет на скрипке. Иногда, когда мы ездили к ним в гости, он водил меня в парк неподалеку от железной дороги, и там мы играли в футбол, наблюдая за идущими мимо поездами. Я отбивал, он подавал. Он пасовал механически и точно. Не слишком сильно, но и не слабо.
За двадцать восемь лет, четыре месяца и шестнадцать дней службы на «Форде» Хасинто болел только однажды, и то легкой простудой, а последние пятнадцать лет он мог похвастаться исключительно крепким здоровьем. В тот единственный раз, когда он согласился пройти медосмотр, врач попросил его пересдать анализы, поскольку решил, что перепутал его результаты с результатами куда более молодого пациента. Так Хасинто уверился в ненужности медицины.
Со временем дед все больше уходил в скептицизм и презрение к политикам, а его тягостное чувство одиночества все обострялось. Он перечитывал настольные книги без былого восторга. В последние годы жизни он принялся методически их уничтожать, словно следуя какому-то странному герменевтическому методу. Когда настал черед Борхеса, Хасинто пояснил, что просто разобрался, в чем там фокус; он избавился от всех книг, за исключением «Новых расследований», поддавшись бабушкиным мольбам. Бальзака он сжег в последнюю очередь, не оставив ни одного тома на память. Книги Бальзака, заявил он, не должны оставаться в одиночестве. Сборник Гоголя он отдал мне. Раз уж тебе так нравятся рассказы, сказал он, ты просто обязан прочитать «Шинель». Он подарил моему брату Диего иллюстрированный том «Назидательных новелл» Сервантеса на вырост. Особый подарок: сборник Сервантеса принадлежал отцу Хасинто, с которым тому так и не довелось поговорить о книгах.
Выйдя на пенсию, дедушка, довольствовавшийся крепким здоровьем и регулярно занимавшийся спортом, всерьез посвятил себя преподаванию. Хотя, как утверждала Бланка, «главной ученицей Хасинто была его дочь». В том же своем письме она подводит итоги в нескольких лаконичных строчках: «Из прочих его учеников лишь один, врач, выразил признательность. Тот благодарный ученик занимался на дому, был смертельно болен и сам это знал. Звали его Аугусто».
Вот так, резко, рассказом о чужой болезни, о враче, получавшем неотложную помощь от старого учителя музыки, бабушка Бланка