Этот процесс усложнялся в силу нашего возраста, возраста сомнений и перемен. Подростком, в попытке найти общий язык с одноклассниками в Гранаде, я все время буду переводить с одного испанского на другой, с юга на юг. Подбирая эквиваленты, сравнивая обороты, обдумывая каждое слово с обеих сторон. Со временем эта выученная раздвоенность станет для меня единственной возможностью приблизиться к своему языку. Я уже не говорю так, как говорил когда-то: я привык к иному произношению, обзавелся интонацией, которой, бывает, удивляюсь сам. При случае я все еще могу высвободить утраченный язык; я уже не прежний его носитель, но хорошо помню те другие слова, которые тоже меня определяют.
Мой брат Диего, пойдя в школу в Андалусии, быстро выучился болтать, словно типичный местный житель, как некогда наш прадед Хуан-Хасинто обзавелся совершенным буэнос-айресским выговором и зазвучал подобно компадрито[82] из Барракаса или персонаж Эваристо Каррьего[83]. Хуан-Хасинто обожал в шутку рассказывать об одной бывшей подружке, которая, не догадываясь о его происхождении, однажды призналась, что ни за что не вышла бы замуж за галисийца, потому что все они дикари. Ответ прадеда был предельно лаконичен: «Тогда, дорогая, лучше нам расстаться».
Однако он достаточно быстро нашел себе невесту в Буэнос-Айресе, к тому же испанку. Прадед с прабабкой были парой асимметричной. Он — высокий, убежденный анархист. Она — низенькая, ярая католичка. Они влюбились друг в друга с той страстью, с какой притягиваются противоположности. Ругались и мирились с легкостью, казавшейся талантом. Их сын, мой дед Хасинто, родился в 1913 году под Рождество. К сожалению, ему не довелось узнать отца, на которого он так походил. Вскоре после рождения сына, в двадцать с небольшим, прадед скончался из-за неправильного лечения подхваченной инфекции и нелепой медицинской ошибки. Он навсегда остался молодым и отсутствующим.
Я храню, как реликвию, его выцветшее удостоверение личности, выданное в Буэнос-Айресе больше века тому назад. Номер, насколько можно судить по бумаге, похож на 371 187. «Свидетельствую, что Хуан Хасинто Галан, который утверждает, что женат (утверждает? семейное положение человека зависело от его собственных слов?), по профессии служащий (хочется спросить — где), да умеет читать и писать (вопрос, который определяет целую эпоху), был рожден (рождаться в активе и пассиве — разные вещи) в городе Корунья, провинции Корунья, страны Испания, роста в нем 1 метр сантиметров (прадед не дал себя измерить, потому что в реальности был ниже, чем утверждал?), кожа цвета белого, волосы каштановые, борода и усы ид. (может, идеальные? идиосинкратические? идеологические? идиотские?), нос с прямой перегородкой, основание горизонтальное (это уже начинает напоминать описания из Золя), рот средний и уши средние (ну хотя бы пропорциональные). Особые приметы:». Никаких. Мой прадед был невидимкой.
Последние страницы этой маленькой книжечки пересекает красный штамп: «Сей документ удостоверяет исключительно личность человека». Есть наречия, похожие на роман.
Овдовев, прабабушка Исабель первым делом запоздало крестила своего сына Хасинто, а через несколько лет заставила его принять причастие. «Твоего отца я встретила уже обработанным, — сказала она, — а вот тебе не отбиться от Господа нашего». Хасинто пошел на поводу у матери, хотя так никогда и не причастился. Всю церемонию он продержал облатку во рту, а на улице, когда на него никто не смотрел, выплюнул.
Вскоре Исабель повторно вышла замуж. Они перебрались в Ланус, где у отчима Хасинто имелся небольшой участок земли. Дедушкина учительница сокрушалась из-за его переезда и, видимо заподозрив, что ее любимчику непросто будет продолжить обучение на новом месте, вызвалась оплачивать ему транспорт из собственного кармана. Исабель отвергла это щедрое предложение, возможно из уязвленной гордости. Тем и завершилось школьное образование моего деда. Супруги решили, что пришло время парню самому зарабатывать на хлеб, — и Хасинто стал его развозить.
Кажется, принимая такое прискорбное решение, прабабка пыталась взять реванш: реванш за собственное детство, за убогое жилище на полях Кастилии, за жестокие побои отца, за бегство из родного края, за опасное путешествие через Атлантический океан и за необходимость работать уборщицей с раннего детства. Так что теперь дедушка Хасинто ни свет ни заря выезжал из дома на велосипеде, развозил хлеб, а потом возвращался домой и подавал матери завтрак в постель. В ее комнате, задрапированной бордовыми гобеленами, вечно царил полумрак. На туалетном столике, украшенном изображениями и гипсовыми статуэтками святых, всегда горела свеча.
Порой Исабель просила сына помочь ей расчесаться: этого момента он боялся пуще всего, потому что приходилось доставать расчески, вдетые в старую косу. Длинная иссохшая коса, которой прабабка щеголяла на свадьбе с первым мужем, теперь висела на стене в спальне.
Работая на улице, Хасинто кое-чему научился. Что если не спрячешь велосипед в подъезде, хлеб стащат в два счета. Что надежные покупатели не попросят дать им товар в долг. Или, например, что короткие штаны уважают меньше длинных. Однако у Хасинто был один секрет: каждый вечер, расправившись с делами, он играл на скрипке. И будет играть на ней все последующие семьдесят лет. «Дабы он не ограничивался одними только обязанностями, — пишет бабушка Бланка, — судьбе было угодно подарить ему скрипку и учителя задаром».
Мой дедушка и в самом деле стал брать бесплатные уроки благодаря одному знакомому семьи. Желая отплатить за его щедрость, Хасинто и сам будет бесплатно заниматься с другими людьми до конца жизни. Преподаватель скрипки по фамилии Петралья «обучил его всему, что умел сам; а это немало». Немало умел сам Петралья? Или проявил к ученику немалую щедрость? Бабушкину иронию всегда трудно уловить. Хасинто быстро продвигался по службе и, сменив несколько временных работ, решил подыскать стабильное местечко, чтобы уделять больше времени инструменту.
В этом самом абзаце Бланка чуть было не допустила трогательный галлицизм. Она пишет: «Хасинто попытался сделать улучшение условий работы». Наплыв французского языкового прошлого, вызванный, вероятно, усилиями задремавшей памяти и попыткой нащупать содержимое какого-то дальнего ящика, не помешал бабушке заметить и зачеркнуть ошибку. До сих пор отчетливо видно вторую синюю линию, не полностью заслонившую собой путаницу в родинах и музыкально-словесный хаос, из которого мы все состоим.
Дедушка устроился в Аргентинскую мясную корпорацию, где расписание было посвободнее, а зарплата получше. Я все еще слышу его указания, как он учил меня играть на скрипке: «Потихоньку, потихоньку». В те