чтобы рассмотреть. Понятия не имею, как она это делает. Если бы вот эта картошка с грибами стояла передо мной в реальности, я бы решил, что все дело в аромате. Расписал бы подробности реакции Майара, которая дает нам аппетитный запах жареного мяса, пофилософствовал на тему древних инстинктов, заставляющих истекать слюной от запахов самых калорийных продуктов. Но на картинках нет запаха! Есть только глянцевый соус, легкий парок над котлетками, свежая зелень, золотистая корочка, разница текстур, когда расплавленный сыр вытекает из хрустящей оболочки — и хаос. Когда не лично шеф рисовал спирали малиновым соусом, а желтое сливочное масло стекло из кратера на вершине горы картофельного пюре. — Ты потрясающе рисуешь, — говорю я и сглатываю, разглядывая густой рубиновый борщ с небрежной ложечкой сметаны в середине тарелки. — Хочется сделать какой-нибудь комплимент, но ничего, кроме предложения выставить твои иллюстрации в Третьяковской галерее в голову не приходит. Тася поднимает голову и слушает мою речь с распахнутыми глазами. Пару секунд осмысляет сказанное, а потом заливается звонким смехом. — Ты тоже отличные таблички рисуешь, — отвечает она взаимностью. — Не скажу, что прямо в музей, но… Федор, ты правда мне очень помог. Спасибо. — Рано, — вздыхаю я. — Для спасибо слишком рано. У меня плохие новости. По моим расчетам к сроку мы успеем только в одном случае — если будем работать по жесткому графику. До минуты. И спать шесть часов. Испуганный взгляд Таси во время первой половины моей речи сменяется на решительной — во время второй. — Я смогу! — твердо говорит она. — Ты не смотри, что я безалаберная. Если надо… — Если надо — ты и в обморок упадешь, я помню, — киваю. — Поэтому тебе нужен я. Чтобы и закончить в срок, и не умереть. Следующие несколько часов проходят так напряженно, что я впервые в жизни жалею, что не умею рисовать. Мне бы хотелось хоть немного помочь Тасе с ее работой, но все, что я могу — отсчитывать четкие интервалы времени, командовать «Старт!» и «Стоп!», заранее ставить чайник, чтобы он закипал к моменту перерыва и разогревать ей еду. И рассчитывать, когда подсунуть ей на доработку старую иллюстрацию, а когда у нее есть силы и вдохновение на новую. В какой-то момент я командую: — Стоп! — и быстро раскидываю сегодняшнюю работу по папкам. Поднимаю глаза… А она спит. Прямо на столе, не выпустив стилус из пальцев. Светлые волосы выбились из хвоста и разметались по планшету, аккуратный розовый носик касается румяного яблока на рисунке, добавляя к нему последний глянцевый отсвет. И хотя мне безумно жаль это делать, я осторожно касаюсь ее плеча и слегка тормошу: — Тася… Тасенька… — М-м-м-м? — глаза у нее даже не открываются, но голову она приподнимает. — Помочь тебе дойти до кровати? — Тут посплю, — отвечает она и роняет голову обратно. — Тасенька… — тормошу снова. — Так ты не отдохнешь. А подъем через шесть часов. — Ты ведь не отстанешь, да? — спрашивает она жалобно. — Ты такой упорный… Даже номер мне на дверь прибил. — Не отстану, — киваю я. — Ладно… Сшибая стены, она идет в свою спальню и останавливается на пороге. Трет глаза, глядя, как я упаковываю ноутбук в портфель. — А ты? — Я поеду домой и вернусь к тебе с первым звонком будильника, — пытаюсь пошутить. — То есть, спать будешь меньше меня? — Ничего страшного, я привык. — И ехать в таком состоянии? — Тася… Она хватает меня за рукав и тянет в спальню. — Оставайся! — У тебя негде лечь… — обвожу взглядом небольшую комнату. Даже если бросить плед на пол, у меня ноги будут упираться в шкаф. — Кровать широкая, — говорит Тася. — И длинная. Хмурюсь, колеблясь не в силах принять решение. С ней — рядом? — Я не буду приставать, честно! — она складывает руки в умоляющем жесте. — Слово чести, Федя! Качаю головой. Будь у меня хоть немного больше сил и воли — я бы поехал домой. В юности я, бывало, по трое суток не спал. И сейчас, уверен, справлюсь с задачей. Но должен признать, что реакции уже не те, и ехать на курьерском мопедике в таком состоянии опасно. «Панамеру» я не решился взять, опасаясь себя выдать. Тася тем временем кидает в меня подушкой и пледом, и я сдаюсь, устраиваясь поверх одеяла, под которое она залезает прямо в своем спортивном костюме. И мгновенно вырубается, подложив руку под щеку. Сердце щемит от жалости к уставшей Снежинке. Осторожно протягиваю руку и глажу ее по волосам. Думая, что она все равно не проснется, раз так устала. Но ошибаюсь — она сонно что-то бормочет, переворачивается ко мне лицом и подползает ближе. Не открывая глаз, устраивается у меня на плече и снова засыпает мертвым сном, уткнувшись губами мне в шею.
Лежу, боясь пошевелиться, и только сглатываю сухим горлом и слушаю бешеный стук сердца у себя в ушах. И как теперь спать?!
17. Воспоминания о детстве
Я выспалась так хорошо, как не высыпалась никогда. Все-таки надо было слушаться бабушку, когда она говорила, что после того, как хорошо потрудишься — и отдыхаешь тоже отменно. Даже писк будильника не бесит, как обычно. Тем более, из кухни тянет ароматом свежеприготовленного кофе, так что в душ я впрыгиваю в таком отличном настроении, что чуть было не начинаю там петь. Но вовремя вспоминаю, что в доме есть еще Федя. С которым мы проспали как убитые рядом всю ночь. Какой приличный мужчина! Хотя сам Федор почему-то не выспался. Двигается он бодро, разогревает сырники с вишневым джемом, ставит передо мной чашку с кофе и посывает нежную пенку корицей, но при этом непрерывно зевает и иногда отключается на несколько секунд, тупо глядя в пространство. — Тебе шесть часов сна мало! — обвиняюще тыкаю в него вилкой с кусочком сырника. — А ты еще домой хотел ехать! — Мне норм-а-а-а-а-а-а-а-ально… — снова душераздирающе зевает он, и в сочленениях челюсти что-то опасно щелкает. — Просто… — Что? — смотрю на него. Он неожиданно на совершенно пустом месте смущается и отводит глаза. — Ничего… — бормочет. И тут же энергично: — Все, допивай кофе, за дело! Сегодня работать намного проще. Как будто я вошла в ритм и
