Незнакомка молчала.
— Что бы я ни делала, я не выйду из этой комнаты на своих ногах, так ведь?
— Да, Двора-Лея, не выйдешь.
Блюма испугалась, что они услышат стук ее сердца.
— Вот и хорошо, — сказала Двора-Лея. — Чего еще от тебя ждать.
Услышав бабушкины шаркающие шаги, Блюма облегченно выдохнула.
Но тут что-то случилось.
Шарканье ног. Падающая мебель. Бабушка, похоже, в ярости, но ей не дают говорить. Что-то железное бьется о спинку кровати или об угол стола — и звенит, звенит. Яростные удары. Рвется простыня? Что-то хрипит и булькает.
Снова скрежет железа по чему-то твердому — посуда или, может, кости?
Снаружи ветер набирает силу, летит все быстрее и быстрее, словно хочет поскорее кого-то унести.
И внезапно — мертвая тишина. Безмолвие.
У Блюмы на глаза навернулись слезы.
И тут она услышала шаги.
Кто-то подходит к двери. Сейчас выйдет!
Блюма слетела вниз по ступенькам — как можно тише, бросилась на пол и забилась под кровать. Слишком поздно она сообразила, что перед этим лежала на кровати. Вдруг темная незнакомка ее видела? И догадается заглянуть…
Слишком поздно.
Незнакомка уже спускалась. Тяжело дыша, остановилась на площадке.
Блюма зажала рукой рот, перестала дышать. Сердце колотилось о ребра.
Она не издаст ни звука!
— Неприятно, — бормочет незнакомка, — именно что неприятно. И несправедливо.
Башмаки простучали по полу. Шаг, еще шаг… Блюма в ужасе поняла: незнакомка подошла вплотную. Уже подходит к изголовью. Останавливается.
Блюма запаниковала, в глазах у нее потемнело. Башмаки почти касались ее лица. Если она сейчас же не вдохнет…
Послышался плеск, потом звяканье. Похоже на…
Да, темная незнакомка решила умыться.
Блюма ведь сама принесла воду.
Внезапно плеск прекратился. Какое-то движение. Незнакомка насторожилась.
Блюме нестерпимо хотелось вдохнуть. Чтобы удержаться, она до боли прикусила губу. Ведь Темная Вестница стоит рядом и ловит каждый звук.
— Кто здесь? — спросила та хриплым шепотом.
Молчание. Скрип половиц.
Ветер снаружи поутих.
Блюма задыхалась.
Вдруг — вопль, вой, промельк серого меха, из темноты выпрыгнула бабушкина беззубая кошка, и как раз вовремя: Блюма, не в силах больше сдерживаться, с шумом вдохнула. Незнакомка выругалась и едва удержалась на ногах, и в этот миг то, что она мыла, с лязгом упало на пол.
Гораздо позже, оглядываясь назад, девочка спросит себя: почему я так поступила? Предчувствовала ли, к чему это приведет?
Дело же было так. Блюма протянула руку и прижала упавшую железяку: та еще подпрыгивала и дребезжала, а это могло привлечь внимание. Но при этом Блюмина рука высунулась из-под кровати. Ее могли увидеть.
Блюма замерла.
Мало-помалу темная незнакомка пришла в себя.
— Ненавижу кошек! — тихо пробормотала она.
Стряхнула воду с пальцев, отвернулась и пошла к лестнице.
Устало и медленно стала спускаться.
Входная дверь распахнулась, как от толчка, потом со стуком захлопнулась.
Ушла.
Все, конец.
Блюма тихонько потянула железяку к себе под кровать. И удивилась. Она думала, это нож или кинжал — словом, какое-то оружие, но нет. Темная Вестница забыла ложку.
Ложка оказалась очень странная — неестественно холодная, прямо ледяная. Влага, оставшаяся после мытья, на глазах превращалась в крошечные колючие кристаллики инея.
Удивительное дело! Снаружи, конечно, стоял мороз, но благодаря хлебной печи их дом был едва ли не самым теплым в Тупике. Именно из-за тепла на верхних этажах Блюмина бабушка продолжала жить на чердаке, даже когда ее стали подводить ноги. А сейчас Блюма внезапно осознала: больше нельзя сказать, что ее бобеле живет на чердаке. Больше нельзя сказать, что она вообще живет.
Блюма швырнула ложку об стену, свернулась калачиком и зарыдала.
Когда она снова подняла голову, то заметила еще одну странность орудия Темной Вестницы.
Без слоя инея ложка казалась совершенно обычной, и, несмотря на мелкие вмятинки и царапины, отражение можно было разглядеть отчетливо. Но отражение это было медленное, запаздывающее, словно оно долго пробиралось через что-то густое и вязкое.
И девочка, которую увидела в ложке Блюма, все еще лежала съежившись и плакала, как она сама минуту назад.
Блюма утерла слезы и подалась вперед, чтобы лучше рассмотреть своего плачущего двойника. Через минуту Блюма из ложки подняла голову и заметила ее, потом утерла слезы и подалась вперед, как и сама Блюма минуту назад.
Вот так и получилось, что Блюма, лежа под кроватью, провалилась в горестный сон под внимательным взглядом своих собственных немигающих глаз.
Страхи и тревоги
Блюма проснулась от ласкового прикосновения отцовской руки.
От сна на жестком полу все болело. Отец склонился над ней — печальный, глаза красные, на одежде ни следа муки.
— Блюма, — позвал он дрожащим голосом.
Невыносимо было думать, что он произнесет эти слова вслух. Блюма бросилась к отцу, крепко обняла и ткнулась ему в шею, куда-то между плечом и бородой. Он молча обнял ее в ответ, вздрагивая от рыданий.
Дальше все завертелось очень быстро. Как сказала мать Блюмы, дел было невпроворот.
Прежде всего послали за членами хевра кадиша. Один за другим стекались они в пекарню, мрачные, торжественные, глаза опущены. Как только все собрались, они протопали на третий этаж и спустили Блюмину бабушку вниз на соломенном матрасе.
Выглядела она совсем не так, как воображалось Блюме.
Это точно была она — ее лицо, ее тело, даже ее непослушные волосы. Ни следа насилия — ни порезов, ни царапин, ни синяков, ни ссадин, и все-таки пропало что-то очень важное.
Ее здесь больше не было.
Непостижимо.
Соломенный матрас положили в передней комнате, на глазах похоронщиков отец Блюмы пробормотал благословение и по траурному обычаю надорвал на себе рубашку и пиджак. После этого члены братства снова подняли Блюмину бабушку и торжественно понесли ее в маленький домик на кладбище, где ее омоют и оставят до погребения.
Когда дверь за процессией захлопнулась, Залман опустился на пол и просидел, опираясь на мешки с мукой, все утро.
Поначалу Блюма с матерью оставались с ним, но вскоре Фейгуш пробормотала что-то о неотложных делах и встала, чтобы навести порядок в доме. Блюму она потащила за собой.
Они поднялись в родительскую спальню, и Фейгуш спрятала маленькое зеркальце, которое Блюме иногда разрешалось брать, потом с трудом отвернула к стене тяжелое зеркало, а дочери велела:
— Блюмеле, поднимись наверх и поверни бабушкино зеркало, вот как это.
От ужаса Блюма застыла на месте.
— Блюма, ты меня слышишь? — повторила мать.
Слова застряли у девочки в горле. Как она поднимется на чердак? Как решится войти в бабушкину комнату, станет передвигать ее вещи? Ну как?
Фейгуш вздохнула.
— Уж такой сегодня день. Делай, пожалуйста, что тебе говорят.
Ноги сами понесли Блюму на чердак.
Ужас что такое!
Кто-то из погребального братства, наверняка с благими намерениями, прибрался в комнате. Все вещи аккуратно разложены, простыни свернуты, мебель на своих местах.
Блюмину бобеле унесли из дома и все следы ее присутствия убрали.
Блюме отчаянно захотелось поскорее сбежать от этой безжалостной чистоты, и она решительно шагнула к зеркалу. Отражение уставилось на нее — какое-то слишком быстрое, даже стремительное, — и когда она поворачивала зеркало к стене, в памяти что-то зашевелилось.
Отражение.
Что же случилось ночью?
Блюма ринулась вниз по лестнице.
Стоя на площадке, мать пыталась сдвинуть бочку с водой.
— Вот и хорошо. Поможешь мне.
Фейгуш и Блюма обошли весь дом, собрали всю воду в доме в бутылки, ведра, бочонки, вынесли их за порог и стали выливать воду на улицу.
До сих пор Фейгуш всем своим видом выражала, что просто делает то, что необходимо, но, когда они стояли на холоде и глядели, как даром потраченная вода стекает вниз по склону к реке, Блюма услышала неровное дыхание матери; та дрожала и вытирала глаза.