— Погоди, но разве я не имею права на защиту?!
— Нет, не имеешь, — ответил Ангел. — И если бы даже имел, я бы не принял это в расчет. Итак, ты немедленно и навечно изгоняешься отсюда и не можешь взять с собой ничего — ни имущества, ни титулов.
— Давай… давай не будем так торопиться, — стал заикаться Маммон. — Твое решение чревато опаснейшим безвластием.
— Трогательная забота, — холодно отозвался Ангел Смерти. — У тебя ведь есть дворецкий? Высокий такой? В модных брючках?
— Да. Но при чем тут…
— Все твои владения перейдут к нему. Так что статус-кво сохранится.
— Понятно, — подавленно произнес Маммон. Потом поднял голову: — Все так, я ужасно ошибся, я неправильно оценил ситуацию. Прости великодушно! В будущем я постараюсь действовать умнее.
— Здесь у тебя нет будущего, — отрезал Ангел.
— Но… но ведь мы можем прийти к какому-то взаимовыгодному соглашению?
— Прощай, Маммон, — сказал Ангел.
И маленький демон с истошным воплем исчез, только эхо раскатилось.
Повернувшись к Думе, Ангел заговорил гораздо мягче:
— Брат! — Генерал поднял на него глаза. — Мне очень грустно видеть тебя здесь.
Окровавленный и измученный Дума не реагировал.
— Мне было бы трудно отослать тебя отсюда. Но если то. что мне рассказали, правда…
Дума молчал.
— Мне сказали, что ты участвовал в заговоре, хотел сместить меня и занять мое место. Это правда?
Дума не произнес ни слова.
— Прошу тебя, поправь меня, если это не так.
Дума по-прежнему молчал.
— Понятно, — сказал Ангел. — Встань.
Дума вскочил на ноги, и Ангел Смерти со вздохом вынес приговор.
— Дума, Вестник Разрушения, ты изменил своему долгу. Ты совершил ошибку и не раскаиваешься. Вечный Порядок должен быть соблюден. Поэтому, как правитель этого края, ради неисчислимых имен Единого, я лишаю тебя звания и освобождаю от всех твоих обязанностей. Ты тоже изгнан. Иди и живи среди смертных до той поры, пока сам не умрешь и не подвергнешься разрушению.
Молча кивнув, Дума вскинул руку в последнем салюте. И исчез.
*На следующий день после смерти Ребе Янкель-сплетник принес из Жабинска эту весть.
Многие в Тупике вздыхали и грустно качали головами, но сильнее всех горевал Исер Фрумкин. Он издавна любил слушать рассказы о Ребе и его великих чудесах, издавна вынашивал тайные планы добраться через лес до Жабинска и стать учеником Ребе.
Но теперь этому не бывать. Теперь он обречен стать таким же, как отец, — мясником в маленьком местечке, и что толку тогда в учении.
Эта мысль была невыносима.
И то, что отец всегда пренебрежительно относился к святости Ребе, не помогало, скорее наоборот. Смерть Ребе не вызвала у Моше-Давида Фрумкина благоговения, и между отцом и сыном немедленно разгорелась перепалка. Еще и поэтому, а не только из-за желания попрощаться с Ребе, Исер решился снова тайком пробраться в Жабинск.
Вечером он лег полностью одетым, у кровати стояли расшнурованные башмаки и дорожная сумка. С первыми лучами солнца он встанет и отправится в путь. Придет в Жабинск, туда, где сидят шиву по умершему, почтит память Ребе, а потом вернется домой, и пусть отец злится сколько угодно.
Однако в ту ночь Исеру приснился сон, который навсегда изменил его планы.
Во сне он сидел в синагоге в Тупике и лихорадочно читал молитвенник, в котором вместо страниц были сухие осенние листья.
И тут он услышал голос. Рядом с ним сидел Ребе, хотя еще минуту назад никого тут не было.
Исер никогда не видел Ребе, но образ старика в его сне был удивительно достоверным — каждая морщинка и каждый волосок на своем месте.
Ребе посетовал, что им так и не довелось встретиться, — он уверен, что, став одним из его хасидов, Исер много бы ему дал.
Исер горячо запротестовал: это бы он много получил, а вовсе не Ребе!
Но Ребе его перебил. Очень важно понимать, сказал он, что не только хасид обогащается мудростью, учась у своего Ребе, но сам Ребе обогащается еще больше. Ведь хасид доверяет Ребе частицу своей души для хранения и просвещения, и эти осколки душ и дают Ребе его силу. У Исера прекрасная и достойная душа, и тому Ребе, которому он ее доверит, очень повезет.
Исер страшно удивился, он никогда не думал о том, чтобы стать учеником другого Ребе. Но Жабинский Ребе настаивал: это его долг и его судьба.
Перед глазами Исера проплыла череда воображаемых мудрецов — седобородых, в черных сюртуках и с вьющимися пейсами. Как же узнать, за кем из них последовать?
Тут Жабинский Ребе улыбнулся и накинул на голову талес. Почему-то все это время у него на голове была меховая шапка Моше-Давида, которую Йегуда-Лейб втоптал в грязь и безнадежно испортил.
— Первый же человек, кто бы это ни был, который скажет тебе слова «все и ничего», будет твоим Ребе.
— Все и ничего, — повторил Исер.
Жабинский Ребе кивнул.
— Кто бы это ни был.
Зашумел ветер, и Исер увидел, как рассыпаются и разлетаются осенние листья из молитвенника.
Когда он поднял глаза, Ребе рядом уже не было.
И с этим Исер проснулся.
Занималось утро.
Быстро и бесшумно он выбрался из дому и направился мимо кладбища прямиком в лес.
К тому времени, как Исер добрался до Жабинска, он уже позабыл про свой сон. В городе толпился народ: тут оставалось множество хасидов, прибывших на свадьбу Рохл, внучки Ребе, и еще больше людей собралось, когда пришла весть о кончине Ребе.
Тем страннее ему показалось встретить на окраине Жабинска молодую девушку в дорожной одежде, которая вглядывалась в лес за его спиной.
— Добрый день, — окликнула она Исера. — Ты из Тупика?
— Да, — кивнул тот.
— А что там дальше?
— Ничего, — пожал плечами Исер. — За ним — ничего.
— Так не бывает, — покачала головой девушка.
— Бывает, — сказал Исер. — Там река и перевоз, но на другом берегу нет дороги, одни болота.
— Очень жаль, — огорченно вздохнула девушка.
— Почему? — спросил Исер.
— Жаль, что жабинцы никогда в ту сторону не ходят.
— Ты что, сбежала? — хмыкнул Исер.
— Ну немножко.
— Как можно немножко сбежать?
— Если ты по большей части не здесь, то можно, — улыбнулась девушка.
— И что же заставило тебя сбежать? — улыбнулся в ответ Исер.
— О, все и ничего, — сказала Рохл, внучка Ребе.
В тот же миг Исер вспомнил слова Ребе.
Все и ничего.
Но как такое может быть? Все Ребе, о которых Иссур хоть когда-то слышал, были глубокими стариками.
И все же слова Жабинского Ребе звучали у Исера в ушах: кто бы это ни был.
Когда он опомнился, девушка уже повернулась, чтобы уйти.
— Подожди! — закричал Исер вслед той, что предстояло стать его Ребе. — Подожди!
* ДАНТАЛИОН Пророческий промысел Зал ФБ, ряд 94, стеллаж К, полка 7, том Г, страница 390…и в эти дни пара глаз острых и пара губ сжатых придут в самую дальнюю землю, дойдут до самой обители Смерти, и грозить им будет страшная опасность.
Со всех сторон налетят на них хищники-, корыстолюбивое алчущее чудовище, чье оружие — страсть живых к обладанию, гробовое воинствующее молчание, чье оружие — страх запутавшегося мужчины, и яростная ожесточившаяся королева, чье оружие — присвоенный праведный гнев женщины.
И если поддадутся они соблазнам искусителей, то утратят себя навеки, сойдут с предначертанного пути, падут во тьму бурлящую подземную, где будут служить лишь своим поработителям.
Но если пройдут они через все ловушки хищников невредимыми, то сообща смогут справиться с любой задачей — проникнуть сквозь неприступные стены, пройти непроходимыми путями и даже низвергнуть саму Смерть.
И тогда им — Блюме, девочке без имени и без лица, и Йегуде-Лейбу, неустрашимому льву из колена Иудина, — предстоит сделать выбор: обрушить ли великую Башню Смерти или предпочесть путь домой.
Ибо смерть Смерти — это конец концов: ни одна рана не исцелится, ни одна несправедливость не исправится, когда перестанет вращаться Великое Колесо.
Однако же если глаза острые научатся не только резать, но и скреплять, если губы сжатые научатся жить полной жизнью, — тогда они вместе, рука об руку…