— Ардан, — позвала я. — Ты это видишь?
Он уже стоял рядом, и его лицо, обычно непроницаемое, сейчас выражало смесь удивления и профессионального интереса банкира, внезапно обнаружившего сверхприбыль.
Ботва поднялась сантиметров на двадцать. Ровные, сочные, тёмно-зелёные ряды тянулись вдоль всего участка, закрывая собой чёрную землю.
— Это… — начала я и осеклась.
Камень в кармане будто шевельнулся. Я машинально опустила туда руку, коснулась поверхности и чуть не отдёрнула пальцы. Он нагрелся сильнее, чем обычно. Не обжигал, но тепло чувствовалось отчётливо.
— Ему рядом с тобой хорошо, — прокомментировала Фенька, спрыгивая с телеги куда грациознее, чем можно было ожидать от козы её возраста и комплекции. — Видишь, как урожай прёт? Это он старается.
— Или я переборщила с настоем, — выдохнула я, но сама не верила своим словам.
Мы подошли ближе. Я присела на корточки, провела рукой по ботве. Листья были упругими, чуть шершавыми, пахли картошкой. На первый взгляд ничего необычного.
— Надо проверить, что там внизу, — сказала я, и через минуту уже ковырялась рукой у основания одного из кустов.
Земля была рыхлой, податливой, будто её только что вспахали. Пальцы ушли вглубь легко, наткнулись на что-то твёрдое, круглое. Я подцепила, потянула и вытащила клубень. Небольшой ещё, с куриное яйцо, но это была уже картофелина. Настоящая.
— Растёт, — сказала я вслух и почему-то засмеялась. — Ребята, она растёт как на дрожжах!
Ардан стоял рядом, смотрел на поле, и я чувствовала через Сердцевину, как в нём что-то переключается — из режима «надо выжить» в режим «надо это сохранить и приумножить».
— Если так пойдёт дальше, — сказал он, — через неделю можно будет собирать первый урожай. А это значит…
— Это значит, что до холодов мы успеем посадить ещё раз, — закончила я. — И ещё раз. Если, конечно, земля выдержит.
Я снова коснулась кармана. Камень лежал горячим, довольным, будто кот на печи.
— Ладно, — я поднялась, отряхивая руки. — Завтра решится наша судьба. Но сегодня… сегодня мы работаем. Как ни в чём не бывало.
— Правильно, — одобрила Фенька. — Работа отвлекает от глупых мыслей. Я, например, всегда, когда волнуюсь, начинаю жевать. Жую и успокаиваюсь.
— Ты всегда жуёшь, — напомнила я.
— Вот видишь, какая я спокойная.
Мы разгрузили телегу, дали корм курам, проверили поилки. Собаки встретили нас радостным лаем и требованием внимания. Я потрепала каждого по голове, и они успокоились, развалившись у крыльца.
А потом я взяла ведро с настоем дремницы и пошла поливать. Ардан хотел помочь, но я отказалась.
— Ты лучше забор доделай, — сказала я. — А с землёй я сама должна поработать.
Он понял. Кивнул и ушёл к груде досок.
Я ходила между грядками, аккуратно выливая по ковшику под каждый куст, и прислушивалась к себе. Камень в кармане пульсировал в такт моим шагам, нагреваясь всё сильнее. Когда я дошла до конца первого ряда, мне показалось, что я слышу что-то, только не ушами, а всем телом. Гул. Тихое, ровное гудение, как у трансформатора, только тёплое, живое.
— Ты чего там? — спросила я шёпотом, обращаясь к камню. — Радуешься?
Он не ответил. Но гул стал чуть громче.
Я поливала, пока не кончилось ведро. Потом пошла за новым. Ардан вбивал столбы, и ритмичные удары кувалды отдавались в земле, смешиваясь с тем, внутренним гулом. Солнце село, на ферму опустились сумерки, а я всё ходила и ходила, пока не обработала весь участок.
— Алёна, — донеслось от дома. — Иди есть.
Я обернулась. Ардан стоял на крыльце. Рядом маячила Фенька, тоже, видимо, проголодавшаяся.
— Иду, — крикнула я.
Но прежде чем пойти, я в последний раз опустила руку в карман. Камень был таким горячим, что я на секунду испугалась — не прожжёт ли карман? Но ткань держалась. Я вытащила его, положила на ладонь. В темноте он светился. Еле-еле, тусклым зеленоватым светом, как гнилушка в лесу. Но светился.
— Ты живой, — прошептала я. — Ты правда живой.
Он мигнул. Честное слово, мигнул — свет стал ярче на секунду, а потом снова угас до ровного тления.
Я спрятала его обратно и пошла к дому.
Ужинали мы молча, но это было не тягостное молчание, а спокойное, уютное. Фенька уплетала свою порцию с таким энтузиазмом, будто не ела неделю. Ардан неторопливо жевал, поглядывая на меня поверх кружки с водой. Я чувствовала его взгляд, но не поднимала глаз — думала о завтрашнем дне.
— Покажешь? — вдруг спросил он.
Я подняла голову.
— Что?
— Камень. Я чувствую, что что-то изменилось. Ты светишься вся, как ёлочная игрушка.
— Я? — удивилась я.
— Не буквально. Но через Сердцевину… ощущается. Что-то тёплое, сильное.
Я вытащила камень, положила на стол между нами. Он лежал на грубых досках и слабо, но отчётливо светился зеленоватым.
Ардан смотрел долго. Потом протянул руку, но не коснулся, а замер в сантиметре.
— Горячий, — сказал он. — И пульсирует. Ты с ним разговаривала?
— Не совсем, — я пожала плечами. — Просто работала… И думала о нём. О том, что он часть этого места. Что мы теперь вместе.
— Вот видишь, — он убрал руку. — Ты делаешь то, что не могли делать предки Аглаи. Ты не просто используешь его силу, ты с ней живёшь. Дышишь в одном ритме.
Ночь прошла без снов. Я провалилась в темноту и вынырнула из неё только под утро, когда за окном заорал петух.
Вскочила сразу, будто меня подбросили. Ардан уже не спал — сидел у стола, перебирал какие-то бумаги.
— Сколько времени? — спросила я хрипло.
— Рано. Спи ещё.
— Не могу.
Я натянула сапоги, накинула фартук. Рука сама нырнула в карман. Камень был на месте. Тёплый. Спокойный.
Я вышла во двор. Солнце только поднималось, трава блестела от росы, куры уже копошились в загоне. Я глубоко вдохнула и пошла к картошке.
То, что я увидела, заставило меня замереть на месте.
Ботва за ночь поднялась ещё. Теперь она доходила мне почти до колена. Кусты сомкнулись, закрыв землю сплошным зелёным ковром. И по краям листьев… светились капли росы. Не просто блестели, а именно светились — тем же тусклым зеленоватым светом, что и камень ночью.
— Ничего себе, — выдохнула я.