И вот, за крутым поворотом, открылся вид, от которого у меня перехватило дыхание. Ровные, словно под линейку проведённые, поля, тянущиеся до самого леса. Аккуратный, побеленный домик с зелёными ставнями, на которых вились какие-то душистые цветы. Крепкий, добротный сарай с красной крышей. И от всего этого веяло таким покоем, таким основательным благополучием, что у меня защемило в груди от смеси зависти и восхищения.
На моё счастье, возле сарая как раз находился хозяин этого процветающего хозяйства — молодой парень, лет двадцати пяти, румяный, крепко сбитый, с шапкой тёмных кудрей, выбивавшихся из-под широкополой шляпы, и веснушками на загорелом носу. Он что-то увлечённо чинил на телеге, что-то подпиливая и что-то прилаживая, и, увидев меня, отложил инструмент и ободряюще улыбнулся, обнажив ровные белые зубы.
— Доброго дня! Не заплутали ли часом? — голос у него был тёплым и радушным.
Я почувствовала, как краснею. Я-то была вся в пыли, в потрёпанном платье, а он — сама опрятность и уверенность.
— Д-добрый день, — смутилась я, подходя ближе. — Я… я новая хозяйка «Серебряного Ручья». Алёна.
Его густые брови поползли вверх почти до линии волос.
— 'Серебряного Ручья? — он даже присвистнул от удивления. — Серьёзно? Да там же, прости, одни развалины! Роза там раньше хозяйничала, потом сбежала…
— Ну, теперь уже не совсем развалины, — с гордостью, которую старалась вложить в голос, сказала я. — Я её… поднимаю. Потихоньку.
— Вот это да! — он снял шляпу и провёл рукой по волосам. — Вот это я понимаю — отчаянная смелость! Меня Гаст зовут. Рад познакомиться. Так чем же могу помочь новой, такой решительной соседке?
Тут я и начала свою унизительную, заранее отрепетированную в голове речь. Я рассказала про свои первые, такие хиленькие ростки, про засуху, от которой трескается земля, и… кхм… острую, жизненную необходимость в органических удобрениях. Короче, покраснев ещё сильнее, я прямо попросила у него навоза.
Гаст выслушал меня очень внимательно, не перебивая, кивая и глядя прямо в глаза. Когда я, наконец, замолчала, сгорая от стыда, он понимающе кивнул.
— Всё ясно. Без хорошего навоза на заброшенной земле — никуда, — сказал он деловым тоном. — Это как фундамент для дома. Сейчас помогу.
И он не просто сунул мне в руки символический мешочек. Он развернулся, взял вилы, стоявшие у сарая, и принялся за работу. Я, чтобы скрыть смущение и не стоять просто так, принялась восхищаться его хозяйством, переминаясь с ноги на ногу.
— У вас тут просто… сказка! — искренне вырвалось у меня. — И поля такие ровные, и дом такой ухоженный… У меня пока одни сорняки да мечты.
— Спасибо, — он на мгновение остановился, опираясь на вилы, и снова улыбнулся, но на этот раз улыбка была немного грустной. — Работаю не покладая рук. Отец с матерью года два назад в город перебрались, к сестре, торговлей занялись. Оставили всё мне. Вот и стараюсь не подвести, не опозорить их труд.
— Понимаю, — кивнула я, чувствуя неожиданное родство. — Я тоже… стараюсь не опозориться, хоть и начинала с полного нуля. Если честно, до недавнего времени я даже не знала, что огневики кусаются, а криворалы такие капризные.
Гаст с интересом посмотрел на меня.
— Так это ты та самая, что на Празднике Посевной всех удивила? Слышал краем уха! Говорят, с драконом Арданом даже познакомилась.
— Можно и так сказать, — я смущённо потупила взгляд. — Скорее, он со мной познакомился… в формате «здравствуйте, вы мне должны».
Он засмеялся, и звук был тёплым и дружелюбным.
— Ну, с ним шутки плохи. Но раз уж ты ещё на ногах и даже хозяйством обзаводишься — значит, не сломил. Так что там у тебя растёт, кроме сорняков?
Этот вопрос заставил меня оживиться. Наконец-то я могу похвастаться хоть чем-то!
— Ну, во-первых, у меня теперь есть куры! Пять несушек и десяток цыплят! — я сказала это с такой гордостью, будто речь шла о драконьем выводке. — Вчера только привезла, обменяла на золотое зерно пшеницы, которое мне Бормик подарил.
— Бормик? Старый гном с «Каменного Холма»? — Гаст свистнул. — Да он редко кого жалует! Тебе, видно, действительно удалось его впечатлить.
— Ну, я старалась, — скромно сказала я, хотя внутри распирало от гордости. — Так вот, эта пшеница… она особенная. Золотая. Я уже посадила немного, всходит потихоньку. Ещё светящиеся помидоры с конкурса привезла, морковку, лук… В общем, понемногу оживляю ферму. Если, конечно, удастся всё это вырастить.
— Золотая пшеница… — Гаст задумчиво покачал головой, продолжая нагружать телегу. — Это серьёзно. Слышал, из неё самый лучший хлеб в округе получается. Если получится у тебя её вырастить — покупатели сами к тебе выстроятся в очередь. Главное — удобрить как следует и поливать вовремя.
— О поливе я как раз голову ломаю, — вздохнула я. — Вёдрами — это каторга, а не жизнь.
— Расскажи! — он снова засмеялся. — У меня вот отец когда-то систему из бамбуковых труб с горного ручья провёл. Может, и тебе что-то подобное придумать? Река же у тебя неподалёку.
Мы разговорились, и я, забыв о смущении, с жаром рассказывала ему о своих скромных успехах и грандиозных планах. О том, как отбивалась от говорящей козы Феньки, как училась понимать криворал, как пыталась разговаривать с семенами по книге бабушки Ардана. Гаст слушал внимательно, задавал вопросы, давал советы, и в его глазах я видела не насмешку, а искренний интерес и уважение.
Когда телега была заполнена доверху и от неё пошёл густой, терпкий, но не отталкивающий запах здоровой земли и перегноя, Гаст воткнул вилы в землю и вытер лоб рукавом.
— Ну, вот, пожалуй, и всё. Но погоди… — он окинул меня оценивающим взглядом. — А как ты это добро к себе повезёшь-то? Пешком, что ли? Это ж до вечера тащиться, да и не утащишь столько.
Я только развела руками, снова почувствовав себя полной дурой. Об этой, казалось бы, очевидной проблеме я как-то не подумала, ослеплённая идеей раздобыть удобрения.
— Знаешь