Не зажигая света, он представил себе, как выглядит эта комната. Его жена растянулась на кровати, неукрытая и холодная, словно тело, выставленное на крышке гробницы, ее неподвижные глаза прикованы к потолку невидимыми стальными нитями. А в ушах у нее — крошечные «ракушки», плотно вставленные радиоприемники-наперстки, и электронный океан звуков — музыка и разговоры, музыка и разговоры, — набегающий на берег ее не засыпающего разума. Комната и в самом деле была пуста. Каждую ночь эти волны приливали и уносили ее на своих могучих звуковых течениях, неся ее с широко открытыми глазами навстречу утру. За последние два года не было ни одной ночи, чтобы Милдред не плавала в этом море, не шла в нем на дно в третий раз.
Как и «451 градус по Фаренгейту», роман Энтони Бёрджесса «Заводной апельсин» отражает тревогу и беспокойство образованных людей и интеллектуальной элиты по поводу того, что люди перестают читать книги из-за подъема «адмасса» (термин Дж. Б. Пристли, предложенный им в 1954 году для обозначения конгломерата рекламы, средств массовой информации и потребительства). Своеобразие «Заводного апельсина» заключается в том, что в пришествии этого постписьменного общества, живущего по принципу удовольствия, обвиняется не американизация (традиционное пугало в подобных сценариях, где поп-культура представляется как массовое зомбирование), а противник по холодной войне. Действие романа Бёрджесса происходит в Британии недалекого будущего, чья поп-культура развращена «подсознательным проникновением» со стороны Восточного блока, а подростковый сленг по большей части состоит из ломаного русского языка. (Разумеется, в реальности, все произошло с точностью до наоборот: джинсы, рок-музыка и Голливуд заставили коммунистическую молодежь стремиться к вестернизации). Главный антигерой Алекс — пятнадцатилетний предводитель банды «другов», принадлежащих к более широкой молодежной субкультуре, которую Бёрджесс смоделировал с подростковых группировок начала шестидесятых. Сочетая хулиганство рокеров с безупречной элегантностью модов, эти хулиганствующие денди одеваются «по последней моде» (в начале книги это ультраобтягивающие черные трико, под которыми проступают рельефные узоры декоративных защитных щитков для паха и живота, а также пиджаки без лацканов с подплечниками) и рыщут по ночным улицам, где дерутся с соперничающими бандами и жестоко избивают беззащитных граждан. Столь же легко узнаваем как примета начала шестидесятых и городской пейзаж «Заводного апельсина» с его высотными «жилыми блоками» и мрачными электростанциями.
В классическом научно-фантастическом стиле Бёрджесс взял настоящее — архитектуру брутализма, новую дерзкую непокорность молодежи, стремительную смену модных тенденций, рост преступности и наркомании, популярность молочных баров и кафе как мест, где подростки тусуются и слушают рок из музыкальных автоматов, — и преувеличил его. В недалеком будущем «Заводного апельсина» в молочных барах продают одобренные государством психоактивные снадобья вроде «синтемеска» и «молока с ножами» — так Алекс и его приятели называют коктейль со «спидами», настраивающий их на ультранасилие. Поп-музыка, естественно, занимает центральное место и, как и подростковый жаргон, по большей части исходит из коммунистического блока. В молочном баре «Корова» музыкальный автомат играет старый хит Берти Ласки «Ты сводишь мою краску» (You Blister My Paint); позже мы сталкиваемся с «русскими» поп-звездами вроде Джонни Живаго, Эда и Ида Молотовых и Гогли Гоголя.
В отличие от сверстников, Алекс не интересуется всей этой попсовой жвачкой. В одном из тех любопытных проявлений авторского нарциссизма, перед которыми романисты часто не могут устоять, Бёрджесс — довольно неправдоподобно — наделяет своего главного героя собственной любовью к классической музыке. Ведь Бёрджесс был плодовитым композитором, который обратился к литературе лишь как к запасному варианту и на протяжении всей жизни одна за другой сочинял симфонии, концерты и фуги под влиянием Элгара и Холста. Алекс владеет шикарной стереосистемой hi-fi и большой коллекцией пластинок, приобретенными на деньги от уличных грабежей и краж со взломом. И он обнаруживает, что бурный романтизм таких композиторов, как Бетховен, пробуждает в нем дионисийские эмоции, разжигая аппетит к разрушению и сексуальной жестокости.
В одной из сцен он спешит в местный магазин грампластинок «Мелодия» (по совпадению, именно так называлась государственная фирма звукозаписи в бывшем СССР), чтобы узнать, не завезли ли новую запись Девятой симфонии. Две десятилетние, не по годам сексуальные девчонки дразнят его за покупку такого старомодного отстоя вместо популярных хитов, которые слушают они сами, вроде «Медового носика» (Honey Nose) Айка Ярда и «Ночь за днем за ночью» (Night after Day after Night), которую, как насмехается Алекс, «стонут два ужасных безъяйцых кастрата, чьи имена я забыл» (подозреваю, что Бёрджесса здесь вдохновили The Everly Brothers или The Four Seasons). Алекс приглашает девочек к себе домой, чтобы послушать их подростковые пластинки на своей мегасистеме (жалуясь, что это все равно что наливать какую-то мерзкую детскую шипучку в изящный бокал для вина). Затем он врубает Бетховена и, как следует заведясь, подвергает девочек «странным и диким желаниям Александра Великого», оставляя их «в синяках и надутыми», после чего они, колотя его своими «крошечными кулачками», убегают за дверь.
Несмотря на очевидное презрение Бёрджесса к поп-музыке, «Заводной апельсин» оказал огромное влияние на поп-группы. Группа The Human League назвала свой ранний мини-альбом «The Dignity of Labour» в честь настенной росписи в многоэтажке Алекса, а ответвившийся коллектив, созданный Иэном Крейгом Маршем и Мартином Уэром, позаимствовал свое название у вымышленной группы из «Апельсина» — The Heaven Seventeen. Название группы Clock DVA частично восходит к надсату — русскоязычному подростковому сленгу, на котором говорят все молодые други. Другая группа из той же шеффилдской постпанк-сцены, Molodoy, полностью скопировала свой имидж из кубриковской киноверсии «Заводного апельсина», равно как и панк-группа The Adicts. Среди других трибьютов — группа Moloko (на надсате «молоко»), лейбл звукозаписи Korova и нью-йоркский коллектив Ike Yard, выпускавшийся на Factory Records.
Однако зачастую те писатели-фантасты, которые кажутся наиболее «роковыми» по степени своего влияния на музыкантов, судя по всему, уделяли музыке меньше всего внимания в своем творчестве. Филип К. Дик вдохновил всех — от Sonic Youth и Royal Trux до The Human League и (благодаря «Бегущему по лезвию») бесчисленных продюсеров техно и драм-н-бейса. Но я не могу припомнить много упоминаний музыки в его книгах — что странно, учитывая, что он был меломаном до мозга костей, собрал огромную коллекцию пластинок, работал в музыкальном магазине, когда-то лелеял амбиции композитора и даже выступал в ансамбле под руководством Гарри Парча (пусть и играл всего лишь на треугольнике). Мне вспоминается лишь крошечный эпизод в романе «Три стигмата Палмера Элдрича», где Земля страдает от хронического глобального потепления: в одном многоквартирном доме ломается кондиционер, из-за чего коллекция пластинок одного из жильцов плавится в единую