Я собрал всё, что осталось, и каждый реликт в Арсенале отдал последние крохи. Коготь Фенрира и Обруч Паломника, Перстень Чёрной Черепахи, Карта Всех Дорог, Маска Локи и Пожиратель Воли, обломки Эгиды, артефакты, собранные за эту жизнь, камни резонанса, мана, вытянутая Вампиризмом из теней Маэстро и монстров Р’льеха, всё потекло в Грань Равновесия.
Клинок засиял так, что потоки отхлынули, сжимаясь.
Экскалибур и вера в справедливого короля. Кусанаги и вера в грозу, побеждающую зло. Кладенец и вера в героя, который приходит в нужный час. Дюрандаль, стойкость последнего защитника. Зульфикар, праведный суд. Шамшир, мудрость, рассекающая ложь. Бальмунг, человек, убивший дракона. Семь клинков и семь культур, миллиарды людей, веривших в своих героев на протяжении тысячелетий, и вся эта вера сконцентрировалась в одном лезвии, в одних руках.
— Ты прав, что мы боимся, — сказал я, и мой голос звучал странно, будто говорили семь человек одновременно. — Но ты ошибаешься, думая, что страх, это единственное, на что мы способны. Каждый из этих мечей выкован верой в того, кто встал и пошёл навстречу чудовищу. Ты питаешься нашим страхом, Каталист? Тогда подавись нашей храбростью.
Колени тряслись, рёбра скрипели при каждом вдохе, кровь заливала лицо, и божественная форма Грани тянула из меня последние остатки жизненной силы, но я поднялся на ноги и вскинул Убийцу Богов над головой обеими руками, и клинок, несущий веру миллиардов, засиял так, что Каталист отшатнулся, лица в его теле закричали, и Сущность, стоявшая выше всех богов и монстров, впервые за своё безмерное существование ощутила угрозу.
Грань Равновесия, Убийца Богов, клинок из легендарных мечей, собранный руками человека, у которого от рождения не было таланта, рассёк Каталист от макушки до основания. Белый свет хлынул через разрез, расширяя его, пожирая потоки, из которых состояло тело Сущности, и Каталист закричал голосами всех богов и всех людей, которых он когда-либо поглотил, и крик этот прокатился по межмировой пустоте, вырвался наружу, пронёсся по Р’льеху, вылетел через трещины в небе и накрыл Атлантику волной, от которой на ледяной платформе Ригеля рейдеры попадали на колени.
Каталист распадался. Потоки, составлявшие его тело, разлетались в стороны, возвращаясь к своим мифологиям и пантеонам. Лица богов гасли одно за другим, и каждое забирало с собой кусок Каталиста, пока от Сущности не осталась тонкая плёнка, дрожащая на грани существования.
Трещины в небе над Атлантикой начали затягиваться. Я видел это сквозь пустоту, из которой пришёл, видел, как разломы сужаются и зеленоватый свет гаснет, возвращая небу привычный цвет.
В Пиренеях мертвецы рассыпались прахом, в Загросе ифриты провалились обратно в свои Искажения, на Байкале вода успокоилась, и нечто, поднявшееся из глубины, ушло обратно, оставив на поверхности мёртвую рябь.
По всему миру Искажения стабилизировались, и красные маркеры на голографической карте Серебрякова гасли, сменяясь зелёными. Последний осколок Каталиста дёрнулся, попытался собраться, но Грань рассекла его, Убийца Богов поглотил остатки, и свет клинка погас.
Я смотрел, как Грань меняется в моих руках. Семь прожилок потухли одна за другой, и каждая забрала с собой след поглощённого меча. Молнии Кусанаги растаяли, руны Кладенца выцвели, вязь Зульфикара осыпалась медной пылью, инкрустации Дюрандаля вывалились, превратившись в обычный камень, изумрудная прожилка Шамшира поблёкла, гравировки Бальмунга стёрлись. Лезвие, несшее семь легенд, стало обычным чёрным клинком с белой жилой по центру, тем самым мечом, который я создал в мастерской зодчего. Цена финального удара, и я заплатил её не торгуясь.
Рука разжалась, Грань выскользнула из пальцев, колени подогнулись, и пол, которого здесь быть не должно, полетел мне навстречу.
* * *
Я пришёл в себя от того, что мягкая рука поддерживала мою голову, а в ноздри бил горьковатый и тёплый запах лисьего меха.
— Не двигайся, — голос Тамамо дрожал, и это было так непохоже на неё, что я понял, мир либо рухнул, либо я все же умер и попал в рай.
Открыв глаза, я увидел небо. Синее, с облаками. Ледяная платформа Ригеля под спиной холодила кожу, и вокруг переговаривались люди, много людей, и в их голосах звучало облегчение тех, кто только что вернулся с того света.
— Серебряков, — прохрипел я.
Тамамо придерживала мою голову на своих коленях.
— Он на связи. Все Искажения стабилизируются, красные маркеры гаснут по всему миру, энергетический фон возвращается к норме.
— Мир цел?
— Мир цел, Костя.
Я лежал на льду Ригеля, смотрел в чистое небо и чувствовал, как боль от сломанных рёбер и выгоревших реликтов постепенно отступает под тёплым потоком Святого Пламени, Лиза стояла на коленях рядом, и золотистый свет на её руках заливал мои раны.
Роман сидел на льду в паре метров, обхватив колени руками, и его барьер погас. Рамона присела рядом, чистя Близнецов Миктлана, и уголок её губ подёргивался в улыбке, которую она пыталась спрятать. Шульгин стоял поодаль, глядя на небо.
Ригель подошёл, посмотрел на меня сверху вниз, меховой плащ из шкуры Фенрира изодран, на голубоватой коже ожоги от кислоты, но серые глаза спокойны.
— Ты остановил каскад, — произнёс он.
— Угу.
— Тут много людей, хочешь двинуть геройскую речь? — улыбнулся Роман.
— Не-е, — прохрипел я. — Лениво.
Катарина фон Краузе приземлилась рядом на платформе из клинков, латы в царапинах и вмятинах, и её мечи, поредевшие после боя, медленно собирались обратно в формацию за спиной. Она спешилась, осмотрелась, увидела Романа и направилась к нему. Роман поднял голову, и Катарина положила латную перчатку ему на щёку, наклонилась и поцеловала его, коротко, в губы.
— Ты заслужил, — произнесла она и выпрямилась.
Роман перехватил её руку в латной перчатке и задержал у своего лица, и Катарина позволила, что для неё значило больше, чем для другой означал бы целый монолог.
Я потянулся к лицу и коснулся маски Локи, что давала иллюзию. Чёрная маска Десятого Короля, с золотыми узорами, которую я носил с первого дня, треснула, трещина шла от виска до подбородка, кусок уже отвалился, обнажая половину лица. Я снял её осторожно, положил на лёд рядом с Гранью, и рейдеры вокруг смотрели на лицо Десятого Короля, с разбитым носом и синяками под глазами. Маска сделала своё дело и больше была не нужна.
— Красивый,