Хозяйки опять начали закапывать на огородах свой домашний скарб, вытащенный было на свет божий, когда немцев прогнала отсюда 34-я армия.
23 марта.
Среди ночи нас всех подняли. Началась погрузка на машины — Политотдел покидает Малые Горбы. Отходим
Тревожная ночь.
Коблик и Фрейдинзон (за весь день я не видал, чтобы кто-нибудь из них хотя бы один раз поднялся из щели наверх) сильно нервничают. Правду сказать, веселого-то вообще мало —обстановка усложняется.
На рассвете выехали в Борисовский лес.
Отъехали не больше километра — стоп! Где-то впереди пробка. Становится светлее — вот-вот появятся самолеты. Напряженно ждем, прислушиваемся к воздуху.
Мы с Кобликом соскочили с машины и пошли вперед, подальше от скопления машин, которое немцы так любят бомбить. Уже так светло, что видно, как в боковой колее разъезженной дороги в сухом снегу копошится мышь: она хочет выбраться из колеи, но срывается и начинает карабкаться снова.
Борисовский лес — густой, старый, — береза и ель, и весь он забит машинами и обозами на санях; и все это жмется, лезет туда, где лес погуще. Вот в эту гущину он и принялся освобождаться от бомб. Прежде чем сбросить груз, бомбардировщики, пикируя, включают устрашающую сирену и хлещут лес пулеметными очередями. •
Коблик заметался: боком, боком, поминутно озираясь, он пошел куда-то в сторону. Запрокидывая голову, он шарил по небу своими темными, в густых ресницах, совершенно круглыми от страха глазами. Огромные валенки мешали ему — рыхлый снег был слишком глубок. Коблик напомнил мне мышь, которая барахталась в глубокой колее. Он слепо натыкался на деревья, падал, споткнувшись о сбитые осколками бомб ветки. В рукава его полушубка набился снег, он потерял варежку. Идя по его следу, я подобрал ее.
Бомбы ложатся все гуще и гуще, ближе, ближе... Вокруг вой сирен, свист бомб, короткое утробное вздрагивание земли и длинный, раскатистый треск, хруст, судорожные толчки от падающих деревьев.
Мы прямо с ходу бросаемся в снег—за дерево, которое потолще и может защитить от осколков, хотя на поляне, наверно, безопаснее — ведь дерево может нас придавить.
Когда бомба легла совсем близко, Коблик приподнялся, стал на колени и посмотрел на меня умоляющими глазами. Несмотря на ушанку с красной звездой и военный полушубок, все сейчас в нем беспомощно-детское: круглые глаза и румяные на морозе и тоже круглые щеки. Плачущим голосом он спрашивает:
— Ковалевский, ну что же делать, что?
Я молчу. На нас обоих медленно оседает поднятая воздушной волной снежная пыль.
Я молчу. Все мои мысли, вся сила, внимание отданы продирающему ознобом свисту бомб и вою сирен. Я жду еще одной бомбы, теперь уж обязательно «нашей».
Оставаться здесь нельзя. Надо подальше убраться от опушки, где сбились в кучу машины и обозы.
Фашисты налетают волнами, эскадрильями. В промежутках мы с Кобликом короткими перебежками уходим в лес все дальше и дальше. Коблик и в этой передряге остается философом, но, конечно, на свой лад. В один из коротких антрактов между спазмами страха он спрашивает меня:
— Вы читали книгу английского философа Юма «О бессмертии души»?
— Нет.
— Там есть одна мысль, которая прямо относится к нашему положению: «Смерть в конце концов неизбежна; однако род человеческий не мог бы сохраниться, если бы природа не внушала нам к смерти отвращения».
24 марта.
Землянка Политотдела. Вечер. Бомбежка прекратилась. Духота. Электрической лампочки, свисающей с потолка, на всех не хватает. Кто-то приладил на своем клочке землянки керосиновую лампу. С потолка капает — тает снег. Чтобы стекло не лопнуло, над лампой растянута плащ-палатка.
Под нарами — вода. Она такая чистая, что ее тут же, кому надо, черпают кружкой и пьют. Толстенные сосновые столбы подпирают накат потолка, как колонны, и это придает блиндажу вид архитектурного сооружения.
Мы с Кобликом сидим на низких нарах, как на полу, и ведем философские разговоры — о труде в будущем обществе, о смертности человеческого рода, о том, что он может исчезнуть, как всякий ограниченный биологическим сроком животный вид...
И это — война?
Такие разговоры, оказывается, возможны? А раньше мне казалось выдумкой, если что-нибудь похожее попадалось в книгах.
25 марта. Редцы. Река Ловатъ.
Первый в моей жизни отход.
Я в армии всего только два месяца с половиной. Много еще будет у меня первых, раньше не пережитых вещей.
Дорога почернела. Падает, сеется мелкий снег, похожий на дождь. Две дымящиеся, потные лошади с трудом тащат розвальни. На них — двое раненых, спеленатые ватными одеялами так, что не видно лиц. Третьему нет места в санях, его привязали к ним сзади, тащат на волокуше-лодочке. Он тоже спеленат.
Тает. Валенки мокрые, ноги тоже мокрые.
Наш блиндаж демаскирован оттепелью. Из-под снега обнажился ярко-рыжий квадрат кровли. Но здесь все-таки тише, чем было в Борисовском лесу. Ну и бомбил же он его! Два дня подряд... Никто не мешал его хамской, изуверской работе. Ни разу мы не наблюдали хоть бы какого-нибудь подобия воздушного боя. Немецкие самолеты кружили над нами и на выбор отыскивали себе самую лакомую цель, снижались и шли на нее с глухой колотушкой автоматических пушек и «быр, быр, быр...» — бормотанием пулеметных очередей. Потом — неумолимо нарастающий свист бомб и разрыв. Издали он не мгновенный по времени, как удар от разрыва снаряда, а хрустящий, долгий, как будто спрессовывают в комок гигантские жестко-металлические детали.
Новость для нас — пронзительно завывающие сирены, они подражают вою падающих бомб. Придумано психологами: поднявшихся в атаку бойцов условный рефлекс укладывает обратно на землю; тот, кто пережил лишь одну бомбежку, теперь будет ложиться на землю от одного только воя сирены.
(Мысль прервалась. Только что сообщили: в Малых Горбах, у хозяина той избы, где мы жили, убита при пулеметном обстреле младшая внучка — Нюра, та самая, что все время была в ознобе от страха, чуть ли не билась в припадке от одного только звука мотора где-то там пролетавшего самолета.)
Итак, 20 марта началось весеннее наступление, о котором немцы столько кричали.
Видны уже кое-какие перемены.
В начале войны бывало, что наши бойцы бежали от небольших отрядов немцев. Теперь же, хотя бы в районе Ожегове — Шапкино, небольшая группа наших бойцов вот уже несколько дней не дает немцам идти вперед. И это не единичный случай.
Губер подавлен. Он участвовал в организации обороны под Шапкином.