— А без ружья,— сказал старик,— я не способен себя оправдать. Без ружья — мне гроб с барабаном! А с ружьем я могу прокормить всю деревню. Звери сами меня ищут: лоси подходят аж к поскотине; адресат медведя мне тоже известен. Энтот барин от меня не хоронится. Медведя я никогда не едал — медведя я бью для ради собак: мясо посолю, зарою в земь и потихоньку скармливаю. А лосину уважаю,— стюдень от лося до того крепок — нож не берет. А главное, от свинины быват отрыжка, от лося — никогда.
— Дети есть? — спросил я.
— Расторговался,— ответил старик,—которого женил, которую отдал замуж. Теперь я вольная птица. Старший сын у меня — орел: под всеми парусами плавает в окияне. Младший тоже не промахнулся: приватный доцент по глазным болезням, даже может очки прописывать. Есть у меня дети, которые учителя. Дочь Мария способна изобразить ваш портрет, как на фотографии. Ни одного пьяницы — все прилежные слуги государства, все умные работники. У дочерей тоже все в полном порядке: народили ребят — дай бог каждому, я уже качаю правнуков. Свой урок я сделал — будя! Могу остатние дни догулять на вольном воздухе. Кабы мне возвер-нуть ружье, я вполне себя оправдаю. А если опять придут немцы — уйду к партизанам.
Старик задумался, пристально глядя в лесную густель своими еще ярко-голубыми глазами, которые поблескивали от старческой слезы, как стеклышки. Глаза резко выделялись еще и оттого, что кожа лица от многолетия стала как бы дубленой, похожей на пергаментный переплет от редкостной книги. Чего бы я только не дал — позволь мне старик прочитать эту книгу! Но он торопился.
— Плевать! — неожиданно сказал он.— На озере Жо-тор у Ваньки Сметанина в кустах спрятанная душегубка. А из Жотора есть переузочек в «Десятинный мох». Говоришь, шел по колено? Душегубка даже не чиркнет. Обратно — таким же походом. Ружьем я раздобудусь — это точно!
И старик засеменил лапотками по хорошо утоптанной тропинке. Шел он не горбясь, а даже наоборот — несколько откинувшись назад, словно боялся споткнуться и упасть.
Закончив в Мареве свою работу, сделав в частях несколько докладов и ответов на кучу вопросов, я возвратился в Шутовку. Однако я не решился повторить «хождение по водам» через «Десятинный мох». Пришлось-таки мне трястись на попутных машинах по бревнам настила. Хорошо еще, что ехали медленно,— на узкой дороге мешал встречный поток машин и местных жителей, которых выселили из деревень. Опять попалась мне та же самая старушка с самоваром за спиной вместо вещевого мешка. За все эти дни она успела дойти от Коломны только до Суханова. Но свою крошечную внучку она сумела пристроить на чью-то «беду» — девочка сидела в повозке поверх огромного узла. Что есть сил вцепившись ручонками в этот узел, она непрерывно мотала светловолосой головенкой, как бы считала каждое бревно, на котором подпрыгивали оба колеса «беды».
20 июня.
В седьмом отделении слушали по радио немецкие передачи, больше всего музыку.
Старший инструктор Вагнер показал нам снимки, вынутые из кармана убитого ефрейтора. На одном засняты голыми брошенные на землю замученные люди. Трупики детей. На другом — старики — местечковые евреи — сидят на скамеечке; какой-то подлец — молодой еврей в кожаном пальто, чтобы угодить фотографировавшему стариков немцу, держит одного из них за пейсы. Еще снимок: наш летчик в фетровых бурках с отворотами. Он сидит на кушетке, лицо закрыл обеими руками; он еще дышит, но это уже труп — вся поза говорит о том, что этот человек уже погиб.
21 июня.
Дожди, непрерывные дожди. Болото, лес и дожди.
Ходил на Ловать к истребителю танков Харченко. Хочу понять внутренние импульсы, психологическую основу героизма. Все хотят жить. Что удерживает бойца на переднем крае в минуты смертельной опасности?
Коблик вчера сказал: «Если бы писателю удалось показать внутренние пружины героизма, раскрыть до конца его психологию — это было бы равносильно величайшему научному открытию».
Деревянная прусская формула Фридриха Великого: «Солдат должен палки капрала бояться больше, чем смерти» — к нам не имеет никакого отношения.
Так вот Харченко.
Он мне сказал: «Товарищ старший политрук, мне всегда удавалось то, к чему я стремился».
Я спросил: «А что бы вы хотели после войны?» Он задумался. «Хотел бы увидеть Сталина, Молотова, Ворошилова, наших маршалов. Поехать домой, отдохнуть и начать работать. Хотел бы работать военкомом. Я знаю это дело, знаю у себя военкомат». И добавил: «Признаюсь вам еще в одном желании: хочу быть героем. Или погибну, или — героем! Другого выхода, я считаю, мне нет».
В детстве он любил разводить цветы, за это дразнили девушкой.
Со своим расчетом Харченко истребил пять танков из ПТР. Его товарищи, увидев первое чудовище, которое шло на них, хотели открыть огонь. Харченко удержал их, чтобы подпустить танки ближе и ударить вернее. Вдруг видит, что танк идет с красным флажком. Напарник Епанчинцев обрадовался:
— Наш!
— Не шевелись! — крикнул на него Харченко.— Замри— это провокация, это фашисты!
Танк шел в одиночку, снижая скорость. Харченко дал ему пройти метров на пятьдесят в тыл к себе. Все замерли. Танк остановился, из люка вылез человек в белом халате с красной звездой на груди.
Епанчинцев опять сказал:
— Наш!
Харченко ответил:
— Провокация! Ульянов, ударь его прямо в звезду!
Ульянов выстрелил из винтовки. Фашист упал головой под гусеницу. Епанчинцев пробил танк из ПТР и зажег его. Так же близко подпустили еще четыре танка и подбили их. Шестой долго поджидали, но еще издали он развернулся и удрал.
Никакого страха в схватке с танками Харченко не испытывал. Одна мысль владела им: «Никто за нас этого не сделает. Другого выхода нет. Мы должны лежать, ждать танки и истребить их. Это спасет нас и пехоту».
Ждали подхода танков весело: грызли сухари, шутили. И все это под бомбежкой с воздуха.
Харченко приказали отойти, чтобы не попасть в окружение. Из-за того, что расчет Харченко уничтожил танки, отойти удалось в полном порядке. А расчет других ружей пропал без вести,— вероятно, забился в блиндаж и достался немцам.
Уже потом стало страшно, когда Харченко восстановил в памяти картину боя,— он ужаснулся, изумился: как это он остался в живых.
Много он рассказывал мне о детстве. Отец бил, не пускал в школу, прятал одежду, отбирал учебники. Харченко это не сломило — школу он окончил. С таким