— Товарищ генерал! — сказала Мария Павловна.— Они убили моего сына...
Я стоял сзади нее и не видел ее глаз, но генерал потупился под взглядом этой женщины и долго не поднимал головы. Помолчав, он сказал стоявшему рядом с ним начальнику Политотдела дивизии:
— Ну что ж, веди, показывай, с кем ты воюешь! А я пойду к проводу.
Марии Павловне дали посмотреть в стереотрубу, замаскированную над накатом блиндажа командира роты. Она увидела то же самое, что увидел и я, когда поднялся после нее по лесенке и прильнул к окулярам.
Это то самое Великое Село, которое безуспешно старался отбить у немцев Поростаев, когда я сидел у него в блиндаже под Онуфриевом. Прежде всего бросился в глаза огромный крест из ствола столетней березы,— он стоял на кладбище, которое немцы устроили на пепелище села. Вокруг центрального креста весь бугор был утыкан маленькими крестиками из строганых досок. Как полагается у немцев, они были расположены по шнурку идеально правильными рядами.
Все это через стекла казалось пугающе близко — протяни руку и зацепишь за перекладину креста.
На тропинку из-за бугра выскочили двое немецких солдат — лицом к нам, согнувшись, пробежали несколько метров и юркнули в какую-то норку. Хорошо было видно, как болтаются у них на поясе котелки. Наши от них лежат не больше чем в ста метрах,— поневоле согнешься.
Но почему же эти немцы остались живыми? Где же наши снайперы? Ах да, я же сам слышал, как генерал, пока Мария Павловна поднималась к стереотрубе, скомандовал из блиндажа по проводу:
— Авдеев? Говорит Первый! Замри на полчаса. Если даже он заговорит — молчи, не отвечай! Понятно? Я здесь не один. Быстренько сообщи на все точки.
Мария Павловна передала каждому из четырех бойцов — разведчику, автоматчику, саперу и связисту — портсигар, набитый папиросами, и каждому сказала что-то совсем нам не слышное, и каждого обняла и поцеловала. Это и была ее «речь», которой так боялся генерал — как бы она не затянулась.
Я не мог скрыть выступивших на глазах слез.
Было что-то поразительное, хватающее за душу в том, что «оттуда», из далекого тыла, где у каждого из нас были свои родные, пришла вдруг сюда, на самый передок, без винтовки и без автомата, обыкновенная женщина-мать, чтобы поблагодарить и благословить разведчика, автоматчика, сапера и связиста.
В соседних дивизиях — справа и слева — не было покоя: гремело, лязгало зубами и звякало каленое железо войны. А здесь, на нашем участке, время вдруг обронило, как прозрачную каплю, минуту необыкновенной тишины, такой же невозмутимой, как зеркальная гладь Редьи, у кромки которой стояли четверо юношей — мальчики восемнадцати-девятнадцати лет: разведчик, автоматчик, сапер и связист.
А вечером на берегу этой же речки Редьи, только отойдя от рубежа уже километра на два, у меня был разговор с разведчиком Жмуровым.
Мы сели на самом берегу, а в береговом обрыве понарыто много маленьких ниш — всегда есть где укрыться, если начнут визжать осколки.
Жмуров рассказал мне, как он со своими разведчиками ворвался в Великое Село. Он-то, Жмуров, и раздобыл тогда приказ генерала Зейдлица о наступлении для выручки 16-й армии.
Разведчики незаметно подобрались по мягкому снегу к немецким блиндажам и по сигналу Жмурова одновременно сбросили туда гранаты через трубы топок. Это была великолепная новинка. Все немцы в блиндаже погибли, кроме троих,— их взяли в плен.
Хотели оставить в живых, взять с собою и офицера, но он укусил одного из разведчиков в руку. «Что, кусается? — спросил Жмуров.— Тогда кончайте его!»
Выйти из Великого Села оказалось труднее, чем ворваться в него. На грохот взрывов к немцам подоспела подмога. Кончилось это дело, по словам Жмурова, так:
— Шли туда весело, с шутками, а назад — дал он нам жизни! Ногу мне задело, правда, чуть, а контузило здорово. Оттого ли, что в голове у меня получилась муть, только рота не поняла моей команды: ребята с пленными — в одну сторону, я — в другую. Я вернулся один, всех своих людей потерял. Оставался только один выход: идти в Особый отдел дивизии. Не стал даже перевязываться — полон валенок крови, а я пришел в отдел и поднял панику: «Арестуйте меня! Я потерял всех своих людей. Пришел один. Все погибли!»
Начальник Особого отдела спрашивает:
«Ты докладывал своему военкому?»
«Нет».
«Так вот, ступай сначала умойся, потом покажись ему».
Только я вышел из землянки, а моя рота вот она — топает уже по дороге...
Жмуров замолчал. Я чувствовал, что ему не хочется продолжать.
Он мне нравился. В коротком ватнике, массивный, как кубышка, как окованный железом чурбак для забивания свай. Железная сила в мускулатуре и милая, добродушная улыбка душевного человека-добряка. До войны он жил в Москве, любил рисовать и мечтал поступить в архитектурный институт.
Не очень далеко от нас разорвался снаряд. Мы встали, ожидая второго. Вскоре он зашелестел на подходе к нам, и, когда звук начал переходить в зуд, как бы нагнетая воздух, мы оба кинулись вниз и нырнули каждый в свою нишу (для двоих они были малы). Снаряд разорвался на другом берегу, но мне успело-таки влепить в спину комом земли — заныла лопатка — и волной вдавило меня в нишу с такой силой, что я ткнулся головой в стенку — шапка смягчила удар. Потом мы вышли из норок и отряхнулись.
Я сказал:
— Вы думаете, я забыл, на чем мы остановились? Вы сказали: «Я вышел наверх из землянки, а моя рота топает уже по дороге...» Теперь скажите, что было дальше?
Жмуров молчал.
— Ну, Жмуров, мне можно все сказать — я же не ваше начальство, я писатель.
— От этого, товарищ капитан, мне не легче,— сказал Жмуров.— Но я вам скажу. Только пускай будет тайна: я, вы и начальник Особого отдела — больше никто! Договорились?
— Договорились.
— Я не пошел к военкому,— сказал Жмуров,— не хотел, чтобы кто-нибудь знал о моем позоре. Я пошел на медпункт, перевязался, а потом прямо к начальнику разведки — положил ему на стол приказ Зейдлица. Он меня поблагодарил за пленных и представил к ордену. Но самого-то себя не обманешь, товарищ начальник? И я теперь буду помнить на всю жизнь: из Великого Села пришел один, как баран, потерял свой отряд.
Жмуров помолчал и спросил:
— Что вы обо всем этом думаете, товарищ капитан?
— Я думаю, что редакция оторвет у