— Мы вас послали на канал не для того, чтобы отдавать мосты неприятелю! Вы должны взять мост обратно. Когда это будет сделано?
Я ответил, что в самое ближайшее время. А двадцать девятого ноября мы уже выбили немцев из Перемилова и отбросили их с восточного берега канала на западный.
Этой победой мы и начали свой боевой путь. Двенадцатого декабря мы были уже в Солнечногорске, а пятнадцатого — в Клину. Чтобы вам яснее представить, что увидел мистер Иден, я перечислю вам наши трофеи. Такие цифры будешь помнить до гробовой доски: одних трупов мы насчитали до двадцати шести тысяч, а техники: двести семьдесят семь танков, больше пяти тысяч автомашин, пятьсот пятьдесят четыре мотоцикла, больше трехсот орудий, двести пятьдесят четыре пулемета. Как видите, было что показать Идену.
Вы не можете себе представить, как мне трудно было организовать встречу с Иденом. Ведь надо, чтобы все выглядело прилично. Например, помыть руки перед обедом...
Нас перебил Ломоносов. Он поднялся из блиндажа и сказал:
— Дмитрий Ефремович, вас вызывает Первый!
Первый — это командующий армией. Я тоже спустился в блиндаж, но из разговора не понял ничего. Поростаев говорил:
— Я у аппарата... Удовлетворительно... Ласточка вьет свое гнездышко... Не крепче четырех процентов — иначе закружится голова... О нем можно сказать только то, что он — поэт... Баранчиков завьем и всем подпилим копытца... Целый букет... Совершенно с вами согласен... У меня тоже все... Взаимно!
Кончив разговор, Поростаев предложил мне:
— Давайте для разнообразия поговорим лежа,— я что-то устал... Так вот, об Идене. Я уже был произведен в генералы, а шинель мне и китель ну никак не могли организовать к этой встрече, и шапка на мне была не серого каракуля, а такая же, как на вас, ушаночка. Представьте себе, то ли Иден сам разбирается в наших знаках различия и в обмундировании, то ли подсказал кто-нибудь из его свиты. Он мне задает вопрос через переводчика:
«Господин генерал, чем объяснить, что на вас форма полковника Советской Армии? Меня предупредили, что начальник штаба вашей армии состоит в чине генерала».
Я не знаю,— сказал, лежа рядом со мною на нарах, Поростаев,— я не знаю, какой бог меня вдохновил, но я нашел ответ, который вполне удовлетворил Идена:
«Господин министр, немецким снайперам обмундирование генерала нравится больше, чем обмундирование полковника,— оно ярче. Приходится маскироваться. На нашем фронте немцы сажают своих снайперов на деревья, применяют точно такую же тактику, как финны. Наши солдаты таким снайперам дали прозвище «кукушка».
В более трудное положение я попал, когда Иден вдруг дал понять, что ему надо в туалет. Это у нас никак не было предусмотрено. Что делать? Не вести ж его во двор, в нужник?
Я сказал, что мне тоже нужно в туалет, и попросил следовать за мною. Мы, как союзники, пристроились с ним рядом к щелястому забору, и все обошлось превосходно. Переводчик еще не успел закончить мою фразу: «На войне как на войне!», а Иден, точно он понимает по-русски, сразу же сказал: «О йес!»
Дальше пошло лучше не надо! Идена заинтересовал женский визг и хохот по ту сторону забора. Он припал к щелке и увидел, как на морозе молодые наши бойцы балуются с девушками к великому их удовольствию, гоняются за ними, лапают, щекочут — греются. И у всех на морозе от хохота пар изо рта, как из трубы паровоза.
Иден долго любовался этой картиной и, отходя от забора, где все, в чем мы с ним расписались, уже замерзло, сказал:
«Поразительное зрелище! Нет, такой народ победить нельзя! Они совершенно не боятся мороза!»
Был еще один эпизод, который я на вашем месте, товарищ Ковалевский, тоже записал бы в историю. Иден вдруг увидел, как наш боец, сидя в сугробе, сбросил валенок с одной ноги и переобувается. А мороз стоял жуткий. От голой ноги шел пар.
Иден остановился как вкопанный. Не сводя глаз с нашего бойца, он спросил:
«Это психический больной? Почему же он на свободе? Какой процент в вашей армии психических заболеваний?»
Я не знал, как мне удержаться от смеха. А надо вам сказать, товарищ Ковалевский, что Иден приехал к нам в армию в белой пушистой боярской шапке, в огромной дохе на добром меху и в высоких ботфортах.
Пришлось объяснить мистеру Идену, что это обыкновенный солдат — он переобувается, чтобы не натереть ноги,— ведь ему предстоит дойти до самого Берлина. Таким способом у нас в пути переобувается любой солдат, если почему-нибудь жмет ногу и неудобно идти.
Иден проследил всю процедуру переобувания до самого конца. Потом вынул блокнот и авторучкою в золотой оправе что-то записал в него.
«Феноменально! — сказал он, спрятав блокнот.— Гитлер проиграет войну. Я в этом больше чем убежден. Такой народ, как вайг, победить нельзя!»
17 апреля. Козлова.
Грязь, грязь, грязь, грязь, грязь... Особенно накошмарено между Ходынями и Козловом, все двенадцать километров. Несколько раз я вытягивал из пучины одну только голую ногу, без сапога и без влипшей в него клейкой от грязи портянки. Потом уж я выручал свой сапог, цепляясь за голенища обеими руками. Подметки оторвались уже в начале пути,— я то и дело прикручивал их к ступне подобранным на дороге проводом. От этой изнуряющей возни и ноги, и шинель до пояса, и руки — все было в грязи.
Иногда попадался в пути поток снеговой воды, которая перекатывалась через дорогу, с одного поля на другое, и это было для меня как счастье — по воде идти легче.
На пепелище деревень бойцы расшвыривают кирпичи, разгребают угли, ворошат прах — ищут ямы с картошкой. На передовой бойцы получают половину стандартного сухаря в день.
Грязь, грязь, грязь... По этой проклятой дороге бредут раненые. Они измождены и еле-еле передвигают ноги. В госпиталях сейчас все заботы о тяжелораненых, а эти должны добираться до эвакогоспиталя сами.
Дикая картина: прыгает, опираясь на два костыля, раненый. Вместо штанины на правой ноге — сплошной марлевый бинт, от паха до самой стухши. Его, как видно, совсем еще недавно перевязали — бинт прямо-таки режет глаза своею ангельской белизной. А впереди — участок гиблой дороги, грязь буквально по колено. Я предупредил раненого, но он продолжает ковылять. Наверняка ушел из госпиталя самовольно. Почему? Кто его гонит? Ведь в госпитале все-таки кормят. А может быть, и до него дошел слух, что положение армии ухудшилось,— боится окружения.
Еще один раненый —