И мужчина в плаще, и Вероника заняты зажиганием свечей и песнопениями.
Дальше я оцениваю крупных участников — тех, кто вероятнее всего окажет серьёзное сопротивление.
Помимо кузена и вооружённого мужчины позади нас, в круге ещё двое достаточно крепких.
Как только я устраню стрелка позади, нужно будет обезвредить их.
И Люка.
А затем — вывести Селесту сквозь остальную толпу, которая может очень быстро стать агрессивной.
Оглядывая помещение, я замечаю и третью задачу для побега.
Если удастся загнать их через одну из арок, конструкцию которой держит подгнившая деревянная балка, возможно, я смогу запереть их в одной из комнат.
Мой взгляд скользит вверх.
Дерево провисло, изъеденное гнилью.
Похоже, одного хорошего удара хватит, чтобы обрушить её.
Но первая задача?
Забрать пистолет у Люка.
— Насколько я помню, жрец на этих чёрных мессах трахает одну из женщин, — язвлю я.
Если я что и знаю о своём кузене, так это то, что он ревнив и собственнически настроен до крайности.
— Да, твою fille, chat. Не мою.
Сжав кулаки так сильно, что суставы белеют, я загоняю бушующее внутри адское пламя обратно вглубь себя.
Похоже, я ревнив не меньше его.
Но нельзя всё испортить из-за пары случайных слов.
— Твоё невежество поражает, кузен. Ты серьёзно ни разу не интересовался о том, что здесь происходит?
Долгая пауза даёт понять: он начинает сомневаться.
Мне нужно усилить отвлечение.
— Это называют Ритуалом Отца и Жертвы. Он собирается трахнуть и оплодотворить Веронику.
— Тебе лучше заткнуться, пока я не всадил пулю тебе в задницу.
— Это твой шанс, Люк. Мы можем убраться отсюда к чёрту. Все четверо. Вместе. Мы семья.
— Я серьёзно, Тьерри. Не заставляй меня пристрелить тебя насмерть. Я не хочу, но сделаю это.
Распевы усиливаются с той же яростью, что, как я представляю, сейчас колотит и его.
— Почему они заставили нас стоять вне круга, Люк? Обоих? Почему ты не там, внутри, не распеваешь вместе с ними? Почему держат нас обоих в стороне?
— Я должен следить за тобой.
— Почему не кто-то другой? Почему именно ты, когда твоя женщина там?
Распевы становятся громче.
Более безумными.
Сквозь толпу я наблюдаю, как первая фигура снимает только плащ, оставляя лицо скрытым за козлиным черепом, открывая бледное белое тело, покрытое всевозможными татуировками.
Неестественный изгиб его спины напоминает уродство, о котором Джуд рассказывала мне по дороге сюда, говоря о своём сыне.
Я не сомневаюсь — это тот самый человек, которого я видел у Хулио.
Тот, которого боялся Кастельяно. Тот самый, кто изнасиловал мою мать.
И я непременно смакую его убийство последним.
Мои мысли возвращаются к видео, которое я видел. К девушке в лесу. Изнасилованной и убитой на камеру. К приспособлению, которое использовалось для этого.
Нет ни единого шанса в аду, что я просто буду стоять и смотреть, как это происходит с Селестой.
Я прострелю головы каждому в этой комнате — включая собственного кузена и принцессу картеля — прежде чем позволю этому случиться.
Вероника кружит вокруг татуированного мужчины, затем опускается перед ним на колени.
В тот момент, когда он запрокидывает голову назад, становится очевидно, что происходит, даже если через толпу мне плохо видно.
— Какого хрена? — Люк подаётся вперёд, наконец осознавая.
Сквозь песнопения слышны довольные стоны мужчины.
Похоже, он заставляет её подняться, сжав кулак в её волосах, а затем разворачивает.
По резкому рывку её тела ясно: он трахает её сзади.
И теперь по залу разносятся уже её стоны.
— Какого хрена ты творишь?! Прекрати!
Люк шагает мимо меня, и я без труда выхватываю пистолет из его рук.
По отсутствию удивления в его глазах, когда он оглядывается на меня, становится ясно — это было намеренно.
Я резко разворачиваюсь и всаживаю точный выстрел в человека позади себя прежде, чем он успевает хотя бы коснуться спуска.
В ту же секунду, как он роняет оружие и валится на пол, я хватаю его пистолет.
Стоны Вероники становятся громче.
Песнопения усиливаются.
Татуированный мужчина резко запрокидывает голову женщины назад и, прежде чем кто-либо успевает его остановить, перерезает ей горло.
— Нет!
Крик Люка отражается от стен, и он бросается к кругу.
— Я тебя, блядь, убью!
Раздаётся выстрел.
Ещё один.
Третий.
Но это не мой пистолет.
Я нахожу взглядом Джуд — она стоит с моим, вероятно, выбитым ранее оружием, направленным на моего кузена, который теперь лежит на полу, задыхаясь.
Кто-то загораживает её, вставая перед ней.
Вместо неё я убираю двух крупных мужчин из толпы: одному пуля входит в позвоночник, другому — в горло под маской.
Моя меткость безупречна.
Годы практики с пистолетом, приставленным к моему виску на случай промаха, сделали из меня эффектного ублюдка.
Оба падают, как мухи.
Крики отскакивают от стен, когда толпа рассыпается.
Я обхожу помещение, хромая на здоровой ноге к единственному выходу, сгоняя разбегающуюся группу обратно к арке.
Моё оружие направлено на Джуд, стоящую рядом с уже снова облачённым в плащ мужчиной.
Слишком близко к Селесте.
Но если я разоружу её, смогу оттеснить их назад.
Один из членов секты рычит и бросается на меня.
Я стреляю ему в живот, смертельно ранив.
Остальная толпа пятится назад, сама того не осознавая, собираясь именно там, где мне нужно.
Татуированный мужчина снимает козлиный череп и смутное воспоминание ударяет по мне, как трещина по нервам.
Вспышки памяти: Он моложе. Меньше татуировок. Вдалбливается в мою мать. Белоснежные волосы. Светлые брови. И жуткие чёрные татуировки склер.
Ублюдок выглядит как демон.
Внутри меня пульсирует ярость.
Убей его.
Слова звенят в моей голове.
Будто услышав их, он опускается рядом с Селестой, нож в руке.
И в ту секунду, когда лезвие касается её горла, я перевожу пистолет на него.
— Хоть немного её порежешь — и я разнесу твою грёбаную башку.
Когда я беру на прицел лоб её сына, Джуд бросается перед ним, заслоняя его.
— Я не позволю тебе навредить моему мальчику!
С криком она несётся на меня, и я инстинктивно всаживаю пулю прямо ей в сердце.
Но не раньше, чем её случайный выстрел прошивает мне руку чуть выше локтя.
Я роняю второй пистолет, который подобрал раньше.
Словно нервы мгновенно перебило, ледяное онемение растекается по руке, гася бело-горячее жжение от пули.
Игнорируя боль, я продолжаю держать пистолет, отобранный у Люка, нацеленным на толпу, которая начинает нервно двигаться.
Я провожу дулом пистолета по ним, угрожая выстрелить.
С широко распахнутыми глазами Джуд падает на колени прямо передо мной, хватая ртом воздух, как рыба, и цепляется за мою простреленную руку.
Она хмурится, когда она задирает рукав моей рубашки, рассматривая шрам на предплечье.
Кровь выплёскивается из её губ влажным кашлем, и она падает назад, всё ещё хмурясь, словно изучая меня.
— Ты… — хрипит она, захлёбываясь булькающей кровью в горле. — Метка на твоей руке. Нет… это не можешь быть ты. Не можешь! — В судорожном припадке она впивается в меня ногтями. — Ты не тот!
Кто-то из толпы движется к нам, и я снова машу пистолетом, удерживая их на расстоянии.
Джуд захлёбывается, выдыхает последний раз.
Я перевожу оружие обратно на Адольфа, который всё ещё сидит рядом с Селестой, гладя её по голове и ухмыляясь, издеваясь надо мной.
Боль рвёт мою ногу и руку, где пули всё ещё сидят в плоти, кровоточа.
Я хватаю упавший пистолет Джуд и засовываю его за пояс.
Стиснув зубы, подбираю третий.
Изо всех сил пытаюсь удержать его дрожащей рукой.
Одним оружием держу на прицеле толпу.
Другим — насколько позволяет опухшая, обожжённая плоть — неуверенно целюсь в Адольфа.