А дома не продавай всяким разным. Их мало, домов-то. А желающих нынче полно. А то получится, как у нас в деревне: дома все заняты или разрушены, а тут фермеры – а жить негде.
…Теперь о твоей «Молодой гвардии» – Толя, это такая клоака, что трудно тебе описать. При всем патриотическом крике манера ведения дел ужасно жидовская – так они научены и понять у них что-либо очень трудно: там всё делается как в масонской ложе – только допущенным. Это и издательства касается, и твоей «библиотечки». Вот и у меня «Русский лес» читают уже два года: я матерюсь, а они обратно возвращают с прежними замечаниями. И это в период и т. д.
А краеведческую книжечку напиши обязательно – это надо! За краеведением будущее! Это ведь – родиноведение!
Ну, а про аренду буду писать завтра.
А про газету свою не скули – это одна из самых лучших районных газет, которые я видел. Ужас все остальные – либо скучища, либо дурь сплошная. И Дудочкин мне об этом пишет, и в Обнинске то же самое говорят. И я тоже так считаю.
Толя, ошибки не выправляю. Уж прости.
Пиши, приезжай в ноябре, а там и к тебе на чай двинем.
Поклон Галке-умнице! И не хнычьте. Жизнь такая – никому покоя не дает. Во время застоя хоть голову куда можно было засунуть, а нынче Миша с помощью сионистов такой бедлам устроил, что покоя нет нигде. Там чуть отмахнешься, а здесь, глядишь, снова вражеская рожа высовывается.
Приезжай, почитаю тебе главу из «Диалога с совестью» – там кое-что есть навеянное твоей жизнью (и письмо из СП от литконсультанта, и университет без знания немецкого языка, и Углич, где ты кирпичи покупал, и книжечка-сборник твоих рассказов, которые уже издали в Ярославле, – это по моей повести, а значит, так и будет в жизни).
Ну, вот и все. Всем поклоны.
Твой А. Онегов.
Толя! Вот я и завершил обещанное тебе интервью. Получилось много – не ругайся! Писал для тебя, чтобы ты, воюя за фермерство, знал все подводные камни. Да самому надо было все размышления положить на бумагу. Хочешь, выкидывай что-то. А то печатай с продолжениями. Ты вспоминаешь наш уговор: давать тебе интервью. Я его помню и пока данного слова не нарушал. Если интересно, подумай следом о таком разговоре: что такое народ? Народность? Ответственность писателей в сегодняшних делах перед народом? (Только рок-музыку не надо – с ней всё ясно). То есть, о народе и его обязанности перед самим собой. Пришлешь вопросы или здесь поговорим, когда приедешь!
7 ноября 1988 года.
Наблюдая на расстоянии дружбу писателя Онегова и художника Отрошко, я заметил, каким порой противоречивым бывает характер у самого Онегова. То он выражает полное недоверие политике коммунистов, то нахваливает её. То пишет и предупреждает, чем опасен для сельского хозяйства фермер, то всячески поддерживает развитие фермерского движения и сам становится фермером. То выступает за возрождение православной веры, то критикует церковь.
Противоречив он был и в отношениях с людьми. С одной стороны, боготворил и всячески поддерживал творчество самобытного художника Константина Лебедева, а с другой стороны, разругался раз и навсегда с его братом Михаилом, который ремонтировал крышу его дома и допустил, по его словам, халтуру. К журналисту Владимиру Мартышину одно время относился с большим уважением, потом стал его презирать, а на склоне лет вновь высоко оценил его деятельность, особенно в статусе директора сельской школы. Даже безвозмездно передал-подарил ему свою машину, на которой ездил из Москвы в деревню Гора Сипягина. Правда, было почему-то выдвинуто условие – машину использовать не в церковных делах, а в школьно-образовательных. Продолжительное время боролся за отказ поэта Константина Васильева от пьянства, помогал ему пристраивать подборки его стихов в московской печати, но, видя безрезультативность своих намерений, отказал ему в поддержке.
Ничего предосудительного, плохого я не видел в этом противоречивом поведении писателя. Совершал человек доброе дело – он его поддерживал, хвалил, порой восторгался. Но стоило тому поступить не по совести и не по справедливости, как его тотчас настигали гнев и хула. Мне доводилось часто видеть разгневанного Онегова. Не все поступки пришлось признавать правильными, но категоричность, прямота, бескомпромиссность, желание добиться правды были понятны. Всему виной – невероятная честность писателя. Именно она ставила его в неудобное положение, вызывала неприятие у коллег по писательскому и журналистскому цеху, лишала дальнейших контактов и сотрудничества.
Некоторые неприятные конфликты, в которых был замешан я, надолго оставили рану на душе. Задолго до моей депутатской деятельности я подружился с редакторами издательства «Советская Россия» Владимиром Танаковым и Татьяной Кислицыной. Они помогли мне издать у них книгу очерков о крестьянских ремеслах. Собирались с моей подачи издать книгу рассказов Георгия Королькова и новеллы Олега Отрошко с его великолепными гравюрами. Уже были готовы и гранки, и макеты книг. Узнав про мудрых и отзывчивых редакторов, Онегов попросил меня познакомить с ними. В результате знакомства родилась и вышла книга боевой и острой публицистики Онегова «Слово за людей и землю». Большая часть материалов – мои беседы с писателем, перепечатанные из районной и областной газет. Но перед тем, как выйти в тираж, Онегов заметил несогласованные с ним сокращения в очерках. Вместо улаживания конфликта писатель написал жалобу директору издательства. Редакторам объявили выговор. Книга вышла. Но после этого уже не увидели свет сборники рассказов и новелл Королькова и Отрошко.
Пострадал тогда и писатель Александр Стрижев, высокопрофессиональный исследователь природы, общий друг Онегова и Отрошко. Из плана выпали его «Времена года». Онегов очень переживал. Когда-то именно он рекомендовал Стрижева в Союз писателей. Просил своего знакомого коллегу, председателя приемной комиссии Эрнста Сафонова не чинить препятствий, помочь с приемом. Тот сослался на то, что