И только из уст писателя вырвалось негодование: «Где ж тут в снегу могут расти твои грибы?!», как я увидел первый гриб. На белой тонкой простыне из снега красовалась темно-бурая мясистая шляпа. Онегов, завидев мою находку, сразу обмяк, заулыбался.
– Обычно человек ищет грибы, а тут грибы сами к тебе идут, – сказал он. – Начало хорошее, обнадеживающее.
– В этом лесу я свой, знакомый, – шутливо, но с важностью в голосе заявил я. – Лес узнал меня и велел грибам выходить.
Вскоре мне попались второй и третий польский гриб. Они торчали из-под снега на тонких ножках. Вид у них был побитый, мокрый. Обычно такие грибы не вызывают доверия, их по незнанию не берут, а сшибают ногой. Рядом со вторым польским грибом лежал бездыханный красный мухомор, сбитый кем-то палкой. Я убрал лесные подарки в корзинку и побрел дальше. Онегов отошел от меня метров на двадцать, и вдруг подал радостный голос:
– Наконец-то и мне удача выпала. Только шляпа на грибе какая-то клейкая да улитками, видимо, поедена.
Через пару минут вновь разразился восторгом:
– А этот твой «поляк» более крепкий, бархатистый. Выходит, жареха у нас с тобой, Толя, получится отменная.
В конце тихой охоты у нас в корзинках лежало по десятку польских грибов. Для жарехи их вполне хватало, и мы прекратили ходить по заснеженным лесным чащобам, будто миноискатели. Надышавшись свежего воздуха, послушав редкий стук дятла, я предложил вернуться домой.
– Хочется ещё полчасика погулять по сосняку, – возразил Онегов. – Пройтись спокойным шагом, погладить могучие деревья и ни о чём не думать…
– Я в детстве любил бездумно бродить по лесу.
– А у меня лес всегда вызывает чувство восторга. Лес с его грибами, птицами, бабочками, зверьем – это, пожалуй, единственная возможность понять, почувствовать, зачем Бог создал эту землю.
За обеденным столом мы ели жареные грибы, залитые яйцами. Онегов похваливал то вкусную еду, то хозяйку дома, мою жену Галину, сумевшую устроить праздник желудка.
Вечером мы были в гостях у жителя деревни Березники Алексея Гавриловича Пичугина. Он нас ждал. На столе пыхтел самовар, горели свечи. Румяные баранки, пухлые пряники с повидлом, банка с земляничным вареньем и ваза с конфетами в красочных фантиках указывали на особое гостеприимство.
Но, увы, мы долго не садились за стол. Пичугин, как высокообразованный гид, водил приехавшего столичного писателя по комнатам, на стенах которых висели картины, вырезанные из дерева, и рассказывал, рассказывал… Онегов слушал внимательно, всем своим видом показывая, насколько он поражен увиденным. Перед ним открылся чудесный мир былин и сказок, затаившихся на липовых плашках. Откуда такое увлечение? как это возможно? где взять столько сил и желания? каким образом удалось создать настоящую картинную галерею? Вопросы сыпались один за другим. Единственное, о чём не спрашивал Онегов, так это про то страшное время, когда Пичугин сидел в лагерях – сначала в немецких, а потом, по доносу, в своих советских. Я хоть и говорил писателю, что репрессии не убили в бывшем учителе страсть к рисованию и резьбе по дереву, но всё же опасался за неосторожно сказанную реплику про несправедливость коммунистов…
Хозяйка дома, чтобы занять меня чем-либо, дала в руки фотоальбом. Я листал его и останавливался на ранних снимках. Подолгу смотрел на фото Пичугина давних лет и видел дерзкую решимость в чертах лица, в гордой посадке головы. Видно было, что учитель знал себе цену уже тогда. Ни война, ни репрессии не сломали его, не убили в нем жажду творчества.
Онегов каким-то образом, не видя фотографий, понял это, оценил, поддержал художника.
– Вы – человек-боец, человек с нравственной программой созидателя, творца, – сказал он за чаепитием – И спасибо Толе, что он познакомил меня с вашим творчеством. Широк и многолик круг ваших друзей-патриотов, которые, как к магниту, тянутся к вам, чтобы отвести душу, как отвел её сегодня я у вас. Потрясающий труд, замечательная картинная галерея… «Найти в человеке человека», – так, помнится, ставил задачу Достоевский. И он прав: «Человек есть тайна. Её надо разгадать…» Толе, видимо, удалось разгадать вашу тайну – она в служении высокому искусству, в творческом осмыслении жизни.
Пичугин прервал Онегова, добавил:
– Смысл жизни – в творчестве. Ещё – в любви к истории как своего родного края, так и Отечества, в преданности земле… Вот почему у меня много картин, вырезанных на деревянных плахах и отображающих исторические события, скажем, битву на Куликовом поле, или сюжет с боярыней-старообрядкой Морозовой. История живет в нас. Память – величайшее богатство. Вчера ко мне приезжали московские кинодокументалисты с «Союзкинопроката». Что их интересовало? Что они снимали? Их интересовало, как живут старые люди. А я им не про жизнь, а всё больше про воспитание патриотизма говорил… Четыре часа снимали. К осени обещали фильм.
– Над чем сейчас работаете?
– У меня на столе – липовая плаха, на которой будет вырезан в натуральную величину красивый цветок, растущий и цветущий сейчас у меня на окошке. Это волшебный букет. Диаметр колокола-цветка 17 сантиметров. На одной стрелке растения – четыре таких больших цветка. Вот я и вырезаю этот букет.
Поговорили и о писательском труде. Онегов пересказал свой творческий путь в природоведческую литературу, как он многотруден, непонятлив для чиновников и в то же время важен и значителен. Послушав его, Пичугин сделал вывод:
– Писатель размышляет о самых насущных философских вопросах: об устройстве нашего мира, о поиске человеком своего предназначения, о ежедневном нравственном выборе собственного пути, о смысле любви, труда, воспитания. Вот и выходит, что смысл труда для настоящего писателя состоит в том, чтобы изменить мир к лучшему. Это тяжелый и опасный труд, сравнимый разве что с солдатским. Это работа на опережение, чтобы дать ориентиры своим современникам.
– Согласен, – кивнул Онегов. – Добавлю только, что гармония и процветание в мире наступили бы давно, если бы к обязательным предметам изучения в школах отнесли и краеведение, и экологию.
Уезжали мы из дома Пичугина с подарками. Онегову была вручена картина с живописным лесным пейзажем, а мне – сюжет с красногрудыми снегирями. Через несколько дней Онегов, потрясенный творчеством деревенского педагога-художника, прислал мне большое содержательное письмо с таким предложением: «А вот к Пичугину поедешь, закинь удочку: купить бы мне у него какую-нибудь работу, но только не