Чрезвычайно остро воспринимаю его последнее замечание.
— Ты такой же болван, как и все! Не ожидала!
Круто развернувшись, уношусь в сторону дома.
— Лия! — зовет он.
Но я не оборачиваюсь. Не хочу, чтобы увидел мои полные слез глаза.
[1] Тенгри — верховное божество неба тюркских и монгольских народов.
[2] Баба — уважительное обращение, обозначение старшего рода.
[3] Каган — высшее правящее лицо у тюрков.
71
Я обречена.
© Амелия Шмидт
Ночь на райской даче Чарушина едва ли можно считать хоть чуточку спокойнее тех, которые начались у меня после великого пробуждения, но, как ни странно, физически я чувствую себя значительно лучше. Во всяком случае меня не рвет и не колбасит. Судя по ощущениям, температура тела и кровяное давление держатся в диапазонах нормы.
Возможно, дело в том, что сны о прошлом сексуального характера. А возможно, и в том, что, забывшись, я не выпила настойки Ясмин и конфликтовать с чувствами, которые воскрешает моя память, попросту нечему.
Утром, а точнее, ближе к обеду, когда все обитатели выползают из своих комнат, дача Чарушина дивно походит на дурдомище.
— У тебя красивый член, — льет в уши девица свободного поведения.
— Дай мне допить кофе, и ты сможешь отсосать этот красивый член, — обещает ей Шатохин.
И все это посреди гостиной. В полный голос. Без какого-либо стеснения.
Я спотыкаюсь и чуть не падаю. Размахивая руками, едва успеваю поймать равновесие, которое, клянусь, держится на одном-единственном желании — убраться из зараженного биополя парочки как можно скорее.
Брр… На ходу плечами передергиваю.
— Хочешь сладких апельсинов? Хочешь вслух рассказов длинных? — мелодично, но при этом все так же странно, растягивает на кухне кудрявый паренек.
— Вареной кукурузы хочу, — уныло отвечает ему какая-то девчонка.
— Нет уж, я убью соседей, что мешают спать! — экспрессивно горланит чубатый.
— Мешаем спать здесь только мы.
Подныриваю под чью-то расписанную татуировками руку, дабы добраться до холодильника. Пока достаю воду, в продовольственное пространство пролазит кто-то третий.
— Блядь… — мучительно стонет несчастный. — Мне срочно нужен похмельный суп Чариной мамы. Зря мы не позвали стариков!
— Рассола ебани, — предлагает альтернативу пробирающийся с чашкой к раковине Шатохин.
Краем глаза замечаю, что с изображения на этой кружке совсем незнакомая блондинка улыбается.
— Да, сука… Нет рассола! Прокурор остатки увел!
— А надо было не щелкать, — откликается тот самый Прокурор.
Я как раз благополучно из-под мыхи «несчастного» выбираюсь. Пока вскрываю бутылку, невольно залипаю на стоящей рядом с огромным и грозным Прокурором миниатюрной болтушке. Вчера слышала, как ее называли Соней Солнышком. Сегодня соглашаюсь, она прям сияет.
— Кто-нибудь видел мой красный купальник? — с порога бросает в толпу липучка Чарушина.
— У бассейна на цоколе! И, кстати, че эт он там валялся, м?
Не знаю, кто говорит последнее… Теряюсь в царящем вокруг хаосе.
— Не трать зря время. Заскамить эту шлюшку не получится, — со смехом замечает та самая девица, которая пару минут назад во всеуслышанье нахваливала половой агрегат лося.
Эм… Как я, подавившись, не прыскаю на близстоящих водой — один черт знает!
Соня стучит мне по спине.
— Куда я, мать вашу, попала? — выдыхаю вместо благодарности.
Она лишь смеется и качает головой.
— Угадайте, кто мне сегодня писал и напрашивался к Чарушину на дачу? — выкрикивает еще один неопознанный женский голос.
— И кто же?
— Ну угадайте! Так ведь интереснее! Подсказка: это та, кого мы все вместе не выносим!
— Сук… — брякнув это, Тоха всовывает между губ сигарету и, зажимая ее зубами, пробивает карманы в поисках зажигалки. — Так она уже здесь, — задвигает, глядя на вертлявую задницу липучки.
Та в этот момент расщепляет в стакане с водой обезболивающее и, увы, не может знать, что говорят о ней. Мерзко, но мне смешно. Солнышко, походу, разделяет наши с Шатохиным чувства — прокашливая в кулак неуместное хихиканье, ловлю ее лукавую улыбку.
— А можно конкретнее? — сипит липучка, манерно прикладывая ко лбу ладонь. — У нас же тридцать три врага.
— Нет, Протасова, тридцать три — это только у тебя, — снова осаживает ее лось. — Кстати, твоя фамилия от слова «таскать»?
— Что за вопрос?
— Давно покоя не дает.
— Отстань… Без тебя мозг трещит.
— А потому что водку закусывать нужно, Вика. И я сейчас не про член Чары.
Треш, но липучка с натянутой ухмылочкой благодарит:
— Спасибо за совет…
Меня от злости подкидывает, так обидно за ту, которая по-настоящему любит Артема.
— Тебе с Чарушиным не светит ничего больше, чем секс! И тот у вас со дня на день закончится! — выпаливаю, не соображая, что творю. В голосе ни стеба, ни легкости, которыми изобилуют здешние пикировки. Звучит как проклятье. Естественно, что вся компания собирает на мне свои удивленные взгляды. — Че? — выбиваю после небольшой паузы оборонительно. Издаю искусственный смешок. И, наконец, в тон публике отшучиваюсь: — Это был срочный репортаж. Простите, что прервала ваш эротический подкаст.
Шатохин гогочет. А вот Протасова, учуяв неладное, прищуривается.
— Ты та самая ведьма?
— О, Боже! Слава идет впереди меня! — восклицаю с сарказмом. И забавы ради подтверждаю: — В пятом поколении. Так что будь осторожна.
Плавно двигая в воздухе пальцами, создаю видимость того, что уже плету паутину колдовства. Глупость же? А Протасова вздрагивает и улепетывает.
Народ смехом провожает.
— Ты куда так быстро? — горланит Шатохин.
— Наверное, купальник искать побежала, — хмыкаю я довольно.
Этот самый купальник мы все имеем удовольствие лицезреть на пляже.
— Могла бы и голой выйти, че уж, — говорю я Солнышку.
— Угу… Перебор конкретный.
Лось бы не был лосем, если бы оставил эту тему без внимания.
— А как ты в этом прыгать собираешься?
— В смысле как?
— Когда сойдешь с пирса, прикрой лукошко ладошкой, ок?
— Лукошко? — никак не догоняет Протасова.
— Пизду, Вика, пизду. Так понятно?
Р-р-р-а-а-а-у… Он, конечно, отвратителен. Но Протасова не лучше. Как дурочка хихикает над его оскорблениями, будто то, что он выдает, можно, блин, принять за флирт.
— Блядь, Тоха… — протягивает Прокурор, сотрясаясь от хохота. — Я чуть пиво не выплюнул.
— Так следи за добром, а не за тем, что я говорю.
— Просто не пойму, с чего вдруг ты распереживался. Неужто решил в кои-то веки сопротивляться окружающему тебя блядству?
— При чем тут я? Школота рядом. Не хотелось бы их травмировать.
Смех не утихает.
— Знаешь ведь, что такой травме они будут только рады.
— Знаю, что нет, — отрезает Тоха категорично.
Я не вникаю, что повлияло на смену градуса. То и дело озираюсь. И в какой-то миг отрываюсь от компании. Беспокоясь