— Тревога! На горизонте монгольская орда!
Содрогаюсь от этих криков.
— Тенгри [1] … — взываю в страхе к небесному духу.
Ринувшись в сторону, накидываю халат и опрометью покидаю комнату. Направляюсь в общую залу, где стражники уже докладывают отцу о настигшей нас напасти.
— Насколько близко?
— В трех-четырех стадиях от крепости.
— Где были часовые? Почему так поздно заметили? — кричит побагровевший от волнения баба [2].
— На стене и были, каган [3]. Метель бушевала. Только недавно все стихло, — оправдывается стражник. — Что прикажете делать?
— Сколько их там? — спрашивает отец совсем тихо.
Уголки его бровей опускаются. Во взгляде видится надежда.
Увы, она не оправдывается.
— Множественные ряды всадников, каган. Вся степь ими покрыта.
С этой вестью в мою душу прокрадывается нечто настолько кошмарное, что я едва не теряю сознание. Взбодриться вынуждают облепившие со всех сторон маленькие сестры. Они, словно опорные столбики, взывают держаться. И вместе с тем усиливают мой страх. За них.
Что будет, если орда прорвется в наш дом?
— Усилить охрану ворот. Поднять на стену лучников. И отправить навстречу монголам лучший отряд. Сколько бы их ни было, отсечь любую возможность приблизиться! — отдает приказ отец.
Стража уходит выполнять распоряжения, а мы, полусонные и замерзшие, застываем в тревожном ожидании новостей.
Только вот хороших ждать не приходится.
Вышедшее на священный бой войско заливает заснеженную степь кровью. Около семи часов уходит на то, чтобы большая часть нашей армии оказалась разгромленной.
— Что с нами будет, баба? — сиплю я, не сдерживая слез.
Отец не отвечает.
А ближе к вечеру в крепость является гонец.
— Великий хан! Дабы предотвратить кровопролитие внутри поселения, монгольский хан требует беспрепятственной сдачи и вашу старшую дочь в жены. В противном случае он обещает артиллерийский обстрел и взятие крепости силой.
Старшую дочь в жены? Это сообщение заставляет меня с воем броситься отцу в ноги.
— Молю, баба, не соглашайся на это! Я не пойду за него… Не смогу!
Любящий отец внимает моим рыданиям. Расцеловав нас с сестрами, приказывает держать осаду.
Оглушающие удары снарядов, воинственные крики, бесконечные вопли боли — слушая все это, заливаюсь слезами.
— Они прорвали укрепление. Уже на стене! Там ад творится! Люди погибают один за другим! — докладывает дядя буквально через полчаса. — Нужно принять мудрое решение, каган. Иначе до рассвета не доживет никто. Твои дочери в том числе.
С дрожью с меня едва не сползает кожа.
Тяжело смириться, но выбора нет. Гибнет мой народ. Ни в чем не повинные люди. Глядя на освещенный огнями двор, я прошу отца отдать приказ открыть ворота.
Видеть , как враг ступает на нашу территорию, невыносимо. Ухожу в комнату, как только въезжают первые всадники. В сердце полыхает ненависть, но я вынуждаю себя умыться, облачиться в соответствующий случаю наряд. Вернувшись в заполненный монголами зал, приседаю перед их ханом в почтительном поклоне.
— Добро пожаловать, владыка, — шепчу безжизненно.
— Здравствуй, фиалка.
Его голос таит в себе силу, с которой мне прежде не приходилось сталкиваться. Как не отгораживаюсь, не терпящая сопротивления властность проникает внутрь. Она внушает подпитываемый страхом трепет и требует уважения.
Ненависть своевременно выступает наперекор.
Поднимаю голову, чтобы взглянуть в лицо убийце моего народа.
Тенгри… Лучше бы я не делала этого…
Могучий облик монгольского хана вселяет в меня ужас, с которым я не способна справиться.
Просыпаюсь от странного шума. Вздрогнув, лихорадочно еложу головой по подушке. Это единственное движение, которое могу совершить. Руки сцеплены над головой, туловище придавлено чужим телом. Задыхаясь, пытаюсь рассмотреть навалившегося мужчину. Особенно остро чувствую его между ног, там где струйкой вытекает кровь. Сдавленно вскрикиваю, когда во мраке сверкают глаза дьявола.
— Что, на хуй? Я не был пьян!
— Ты был в дрова!
— Че ты чешешь, але? Я тогда пару банок пива выпил!
— Да, и на старые дрожжи тебя так развезло, что ты решил жениться на биологичке!
— Я хотел, чтобы она объяснила тему детальнее, а не жениться на ней! Это разные вещи!
Стремительно приняв сидячее положение, понимаю, что нахожусь в комнате одна. Одетая. Невредимая.
О, Боже… Я в безопасности.
Доносящиеся со двора гогот и голоса не представляют угрозы. Приведя себя в порядок, иду к этим придуркам. Преследую не только цель проветрить свои безумные мозги, но и набить желудок.
За столом на меня мало кто обращает внимание. Лишь Люцифер… Встречает тем самым лютым взглядом, от которого сквозь мое тело проносится ток. Благо столь же резко, словно под наплывом эмоций, отворачивается.
Тоже мне Владыка!
Ненавижу его так яростно, что готова при всех наброситься. Каждый нерв гудит. Грудь и живот ломает волнами. Они хуже шторма, ведь это не просто поверхностные колебания. Это глубинные толчки. Я их копила шесть жизней. Седьмая пошла.
Со странной нежностью вдруг вспоминаю что-то не то… Боже мой, что-то настолько не то, что кажется, будто по телу проносится воздушная стихия. Под этим необычайно ласковым напором так хочется взмыть вверх, что я с трудом усиживаю на месте.
Ох… Что за черт?..
Вновь нахлынувшую злость я пытаюсь заесть безвкусным салатом.
Гребаный Люцифер!
Ах, Боже мой… Помимо меня лишь от одного человека здесь веет несчастьем. И это, увы, не он. Темноволосая девушка. Как она смотрит на Чарушина — сердце стынет.
Сопереживая ей, я даже забываю о своих собственных треволнениях.
— Застолье такое фильдеперсовое, а поесть нечего, — заговариваю с безумно трогательной брюнеткой, в попытке хоть как-то ее отвлечь. Она улыбается и кивает, соглашаясь со мной, но зрительный контакт не устанавливает. Слишком пристально за нами наблюдает Артем. Это ее явно смущает. — Можно мне, блин, волшебную палочку? Ну хотя бы крабовую, Тём! Я же мясо не ем! Караул!
— Скажи, что хочешь, Лия, — смеется друг, — все принесут.
Разжившись спагетти с соусом песто, быстро утоляю голод и отзываю Чарушина на разговор.
— Что это за липучка с тобой? Твоя девушка? — указываю на похабную девицу, которая все это время сидела рядом и тем самым усиливала душевные муки брюнетки.
Чара над моими вопросами тупо ржет.
— Все понятно, — улыбаюсь довольно. И стреляю в упор: — А может, та, с зелеными глазами, твоя?
Бедный мой Тёмыч! Вмиг с него все краски сходят. Взгляд отводит. Прокашливается, словно резко тяжело дышать стало.
— Нет у меня девушки, Лия.
— Но эта, с зелеными глазами… Мм-м… Не подскажешь, как ее зовут?
— Лиза, — хрипит неохотно.
— Лиза, — задыхаясь, подхватываю я, — смотрит на тебя и страдает! Будь добр, отвадь свою липучку!
Чарушин хмурится. Взирая, будто я ему новый континент открыла.
— Никто не страдает, — додумывается спорить, крайне возмущая меня. —