— И видеть не хочу! Мурчин, разве можно быть настолько бессердечной?
Мурчин опять рассмеялась.
— Ну какой же ты забавный, Фере… Хотя, может, в этом твоя прелесть. Хватит миндальничать! Эне вообще мечтает полакомиться твоей печенью, дурак! А ты тут жалеешь его за то, что он в такой красивой попонке на шабаше пощеголяет! Да так этому подонку и надо!
Мурчин разложила попону на полу и стала ее тщательно шовчик к шовчику краешек к краешку складывать. При этом она продолжала рассказ.
— В нашу вторую встречу лич вел себя более убедительно. Когда я ему сказала, что могу уничтожить его филактерию, этот гордец еще пробовал ломаться, торговаться, но потом все-таки встал на колени и стал меня правильно умолять… Еще не все мозги у него ссохлись. Я тогда его еще припугнула, сказала, что так уж и быть, подумаю, влачить ли ему его жалкое существование... после того, как полечу верхом на нем на шабаш! Ох он взвыл! Вот тогда он у меня начал в ногах ползать! Неправду говорят, что у личей нет чувств. Есть они. Точнее одно — гордыня. Ох, как его проняло! Как же он метался! Никогда не видела Эне в столь жалком виде. Кажется, он был тогда даже искренен...
— Это глумление, Мурчин, — вздохнул Раэ.
— Согласна, — сказала Мурчин, — и Эне был согласен, что это глумление. Как только я покинула склеп, он призвал Ронду. Заставил ее примчаться еще засветло… И рассказал ей, что я собираюсь ему уготовить… Узнав об этом Ронда возликовала! Наконец-то их план начал двигаться дальше! Наконец-то он подошел ко второй части, когда вся ойкумена должна узнать, что филактерией лича завладела дурочка Мурчин! На ее поведение лич разозлился, ведь он не для этого Ронду позвал, а для того, чтобы сказать: на такое унижение он не был согласен. На шабаш! Где первые маги мира увидят его в попоне на четвереньках! На что Ронда ему ответила — не на то ли он соглашался? Разве он не понимал, через что ему придется пройти? Да, с ним будут обращаться как со слугой, где-то и поунижают, но как же без этого? Где-то и попозорится, что им и надо. Иначе как, как весь мир поверит, что филактерия у Мурчин подлинная? На это ей лич отвечал, что он намеревался стать вассалом, а не холопом. Во каков! И Ронда ему ответила — а по большому счету — не все ли равно? Одна ночь унижения ради спокойной вечности! Разве не о том они мечтали? Разве оно того не стоит? Эне же ей ответил, что это будет не одна ночь унижения, а целая вечность, в которую он уйдет опозоренным. Что он и через тысячу лет проснется, а все будут только и рассказывать о том, что какая-то шмакодявка прилетела на всеобщий шабаш верхом на нем, Эне! И вообще он звал Ронду не для того, чтобы та тут ему предлагала подобное! Она должна придумать, как Эне это избежать… вплоть до того, что отказаться от претворения этого плана!... И тут я опять увидела Ронду в ярости. Уже в глухой и холодной. Она тогда сказала, что если он не согласится мне подыграть… она сама, сама уничтожит филактерию Эне! Она слишком через многое прошла ради него, а он, зараза, не ценил. Назначил ее хранительницей сосуда и обращался с ней, как собакой. Или он соглашается, или она… фух… ну и дела! Я никогда не могла предположить, что Ронда такое может сказать Эне. Да и он тоже. Он был потрясен по-настоящему. Да он мог ее избивать до полусмерти, обращаться как собакой, но как она посмела после этого так сказать! Она же была ему предана столетия! Все его равнодушие как рукой сняло. Он подчинился ей. На словах. Ронда улетела к себе, а Эне призвал в склеп врана. Вот тогда, в тот вечер он и предложил тебе через свою безмозглую птицу убить меня. Вот что диктовали ему гордыня и отчаяние. Стакнуться с тобой тайком от Ронды. Убить меня до солнцеворота. Ведь если это сделаешь ты, то с Эне и взятки гладки, он не виноват. Ты ж охотник. И без того ты совершил несколько неожиданных поступков, которые они с Рондой не предусмотрели.
Раэ вспомнил, как вран передавал настойчивые требования лича убить Мурчин до солнцеворота любой ценой. Шел ради этого на любые условия. Вспомнил, с какими предосторожностями Мурчин забрала у Раэ коготь некроманта, предназначенный для того, чтобы пронзить ее сердце… Ведь охотник мог ей отдать оружие и в комнатах, и в ванной, и на кухне, и во дворе. Но Мурчин предпочла перехватить опасное оружие там, на пустыре, в зарослях за флигелем. Перед этим она посадила врана в клетку — только-только. Теперь Раэ понимал, почему Мурчин поймала его в таком месте: там не было посторонних глаз, в то время как в доме все просматривалось.
И Раэ не мог, помимо воли не восхищаться Мурчин. Она получила от лича оружие, которым уничтожила его же союзника… Вот она, ведьма Ронда, лежит на столе, поверженная так, как должна быть повержена Мурчин! Он перевел взгляд с Ронды с пепельноволосую ведьму, которая щелкнула пальцами, уменьшила попону до размера носового платка и засунула ее в бутылку.
— А так-то тебе зачем? — вздохнул Раэ.
— А затем, — промурлыкала Мурчин и еще раз щелкнула пальцами. В свете белого шара стало видно, что в бутылке вместо смятой тряпицы показалось фантомное человеческое сердце. Затем Мурчин еще раз щелкнула пальцами, и бутылка словно наполнилась вином. Со стороны казалось, будто сердце плавает в прозрачном розовом вине. Мурчин вытянула руку и полюбовалась тем, что сделала с видом ценителя.
— Неплохо, — похвалила она сама себя.
— Ты сейчас пойдешь издеваться над личем? — спросила Раэ, — он схватит бутылку, подумает, что это его сердце… а в бутылке будет попона?
— Да… Я так ему и скажу — «у меня для тебя подарок». И дождусь, когда он начнет рассыпаться в благодарностях…
— Ну зачем? Зачем столько издевательств? — вздохнул Раэ.
— Вообще-то он сейчас сидит в своем флигеле и ждет, когда к нему вран прилетит и скажет, что меня нет. И это в лучшем случае. Или что к нему Ронда придет скажет, что у нее все идет по плану. И это для него