И нам так хорошо.
Так спокойно.
Кажется, я впервые понимаю, что конкретно означает слово «свобода».
Это не просто отсутствие в паспорте штампа, но ещё и возможность принадлежать только самой себе.
И тому мужчине, от которого ты без ума.
* * *
В следующий понедельник Игнатьев вызвал Дениса для личного разговора. Они заперлись в кабинете и общались больше часа. Сомнений не было: речь идет об увольнении. Либо по собственному желанию, либо по статье, и тогда Максим начнет учитывать все его ошибки, лишать премии, наказывать за малейшее отступление от инструкции. Он уволит его рано или поздно, любым из способов, и в интересах Васильевича уйти добровольно, не доводя до крайних мер.
Денис вылетел из кабинета босса взъерошенный, красный как помидор. Зыркнул в мою сторону — я сделала вид, что увлечена тем, что раскладываю подписанные и неподписанные документы по разным стопочкам. Жалости к нему не было.
Он ничего не сказал и просто ушел.
— Какой истеричный молодой человек, — с улыбкой отметил Игнатьев. — Я с ним говорю как с коллегой, даже тона не повысил, а он начинает заикаться и кидаться нелепыми угрозами.
— Как именно он угрожал?
Дурное предчувствие поднялось от низа живота к груди. Дыхание перехватило.
— Ты сама знаешь, как. Не бойся. Если он что-то сделает — я его уничтожу.
…Васильевич исполнил свое обещание. Наши с Максимом фотографии во всех ракурсах разлетелись по телефонам коллег. Вполне невинные (мы ведь никак не компрометировали себя), но Денис сопровождал их гадкими комментариями. Он поливал нас помоями и придумывал такие истории, что становилось не по себе. Особенно досталось мне. Оказывается, меня и по кругу пускали — как отвратительно звучит, — и Денису я предлагала переспать за повышение. Но он доблестно отказался, потому что знал, какая я грязная.
Этого Игнатьев терпеть не стал. Я не видела, но слышала от Светки, что он вместе с директором по безопасности, суровым мужчиной с каким-то непростым военным прошлым, зашел в кабинет Дениса. Ей видно было хорошо — стены-то стеклянные.
Васильевич напрягся, но остался сидеть на месте. Только побледнел сильнее обычного.
Свету явно забавляла ситуация — да и за меня она была обижена, — поэтому подруга комментировала в переписке каждое действие. Благо, только-только кончился обед, и банк не наполнился клиентами.
Вот директор по безопасности нависает над Денисом. Вот задает ему какой-то вопрос. Вот тот вскакивает и начинает верещать:
— Вы не сможете меня уволить! У вас нет оснований! Я на вас пожалуюсь в трудовую инспекцию!
Думаю, тогда-то Максим и вывалил перед ним папку с компроматом. Настоящим. С подписями Дениса, с неправильными данными, с подложной информацией. Затем он вышел. Белый как снег Васильевич остался наедине с директором по безопасности.
Уж не знаю, как тот его уломал (законными ли методами), но Денис таки написал заявление. Без отработки. Вечером его стол уже опустел.
Света предположила, что перед Васильевичем поставили ультиматум: либо увольняешься, либо тебя посадят. Грехи всегда найдутся.
Не удивлюсь, если так всё и было. Потому что подрывать авторитет банка и обманывать вышестоящее руководство наш безопасник никому бы не позволил.
— Какой же он дурак, — поражалась я, когда мы с Максимом стояли в вечерней «пробке» по пути к моему дому. — Зачем он вообще начал сливать фото? Что бы это изменило?
— Просто из желания отомстить. Он меня пытался шантажировать тем, что у нас с тобой что-то есть. Я только поржал. Нет, ну честно. Какого мужика смутят шашни с подчиненной? Денис понимал, что под ним горит стул — и решил напоследок вывалить последний козырь. Идиот. Ты как? Тебя всё это не сильно задело? Я специально не стал комментировать ситуацию, чтобы не давать лишних поводов для сплетен.
В тот день я думала, что всё нормально. Наоборот, ситуация даже комичная. Денис поступил неразумно, импульсивно и сделал хуже только себе. Но это прекрасно объясняло его кривые отчеты. Он не хитрец, специально подсовывающий неправильные сведения ради какого-то злого умысла. Он просто был недалеким парнем, который чудом получил хорошую должность и думал, что «и так сойдет». «Никто не заметит». «Как-нибудь прокатит».
Зато его не будут ругать за плохие результаты. А если повезет, то ещё и премируют за выполнение плана.
Сомневаюсь, что ему позволят устроиться в банковскую сферу. У нашего директора по безопасности большие связи, да и Максим позаботится, чтобы напротив фамилии Дениса всегда горел красный флаг.
— Меня вообще сложно задеть. Всё хорошо, — ответила вполне честно.
Но на следующий день я поняла, в чем проблема.
Громкое увольнение Дениса расшевелило змеиное гнездо. Косяки моего бывшего начальника как-то сразу забылись, и все единогласно решили, что Максим избавился от Дениса из-за тех фотографий.
Мы попали под прицел обсуждения всех без исключения работников. И это… черт возьми, это было тяжело.
Сплетни начали расти и множиться. У Игнатьева «обнаружились» внебрачные дети и беременные жены, которым он изменял. Меня тоже Дима якобы бросил из-за моей неверности. Грязь начала литься бурным потоком. На меня оглядывались, в моем присутствии люди замолкали.
И чем сильнее я раздражалась, тем спокойнее становился Максим. Его будто вообще не волновало общественное мнение. Он ещё и подшучивал над всей этой ситуацией.
Только вот мне не хотелось смеяться.
Я ощутила себя беспомощной и одинокой. Запачканной общественным мнением.
Наверное, мне хотелось, чтобы Игнатьев честно сказал:
— Мы с Леной не просто спим.
Но он молчал. Потому что не хотел отношений, чего никогда не скрывал. Потому что не видел такой уж проблемы во всех этих слухах.
Потому что мужчина, который закадрил секретаршу — крутой самец. А вот секретарша эта… дальше идут только нецензурные определения.
Может быть, скажи я вслух о своих опасениях, Максим бы что-то придумал. Но я не привыкла делиться эмоциями или просить о помощи. Брак с Димой сделал меня закрытой, самостоятельной. Я должна сама разбираться со своими проблемами.
А может, даже мои слова никак бы на него не повлияли. Всё ещё, Игнатьев не считал людские пересуды чем-то страшным. В отличие от меня.
Я молчала, с каждым днем всё сильнее погружаясь в пучину бесконечных переживаний. Работа превратилась в каторгу. Утром было невозможно встать с постели. При виде прозрачных входных дверей меня начинало подташнивать. Я больше не могла этого выносить. Усталость навалилась на плечи многотонной плитой.
У меня кончились силы. Исчезло желание к жизни, к еде. Я даже на Максима больше не могла смотреть.
И однажды утром, когда он