Какой позор…
— Почему ты не на своем рабочем месте? — не унимается муж.
Черт. Это бесконечный диалог. Либо его сейчас за шкирку выкинут из банка (а меня — вместе с ним), либо я минимизирую потери. Поэтому тащу Диму на улицу. Он не особо упирается, но явно недоволен, что я сменила локацию и теперь нельзя скандалить на широкую аудиторию.
В нем явно погиб драматический артист.
— Меня временно перевели на другой этаж, — сознательно лгу, встав в двух метрах от крыльца банка.
Не собираюсь говорить, что работа постоянная (если, конечно, Игнатьев меня не уволит после сегодняшнего концерта). Диме это знание ни к чему. А то сейчас придумает новую махинацию, ещё круче прошлой.
— Больше кредитными договорами не занимаешься, да? — явно огорчается муж.
— Не-а, мне поручили другую бумажную работу, никаких кредитов и вообще работы с клиентами. Ещё вопросы?
— Так, а что насчет мужика? Мне его тон очень не понравился. Какого черта какой-то придурок запрещает мне разговаривать с собственной женой? Я даже думаю жалобу на него накатать.
Ну да, накатай жалобу на руководителя кредитного управления, у которого одни часы стоят дороже, чем наша машина. Вот он посмеется… подписывая мой приказ об увольнении.
— Это не мужик, а мой начальник, и если ты хоть слово ему скажешь — клянусь, я тебя прибью.
— А чего ты за него так дрожишь-то? — резко сменяет Дима настроение, становясь неприятным и подозрительным. — Тебя ж сокращают вроде.
— Дима, ты вроде мириться приходил, а не допрос устраивать. Так вот, мириться у тебя получается очень плохо.
— А толку с тобой мириться, если я пытаюсь по-хорошему, а ты в штыки всё воспринимаешь?
О, опять начал перекладывать ответственность с больной головы на здоровую. Совсем как в утренних сообщениях. «Я весь такой замечательный, а вот ты плохая».
— Извини уж, какая есть. Если тебе больше нечего сказать, я пойду работать.
— К своему нача-а-альнику, да? — передразнивает Дима таким мерзким голосом, что мне хочется залепить ему пощечину. — Думаешь, он тебя сокращать передумает, если будешь хорошей девочкой? А то я и смотрю, чего ты в платье-то такое вырядилась короткое, глаза накрасила. А вон оно, оказывается, как. С мужем общаться ей неприятно, а с каким-то мужиком непонятным — самое то.
Я машинально поправляю юбку, одергиваю её, пытаясь прикрыть колени. Вообще-то у меня самое обычное деловое платье, строгое, темное, без единого намека на откровенность. Но в глазах мужа, желающего задеть меня за живое, даже оно выглядит полнейшим развратом.
— Уходи… — я уже не требую, а прошу, потому что больше не могу этого выдерживать.
Ещё немного, и сломаюсь.
— А то что? — Дима язвит. — Боишься, что сплетни пойдут или что твой мужик меня увидит?
— Уважаемый, пожалуйста, отстаньте от моей секретарши.
За моей спиной появляется Игнатьев. Всё так же бесшумно, как сегодня утром. Тон его ледяной — ни единой эмоции. Ему будто абсолютно плевать на происходящее. Но при этом от него исходит непонятная сила. Власть. Превосходство.
Я начинаю задыхаться, понимая всю безысходность своего положения.
Неужели мы ругались так громко, что Максим Витальевич услышал с третьего этажа⁈
Дима переводит взгляд с меня на моего начальника, потом — обратно. С секунду он подбирает слова, а затем выплевывает с негодованием:
— Постой-ка. Секретарши? Ты что, пошла в секретутки к какому-то…
Ну да, почему-то у моего мужа всегда была особая неприязнь к этой профессии. Секретарь для него не человек, а второсортное существо.
Игнатьев не позволяет ему договорить, перебивает. Голос его твердый и решительный, но предельно спокойный.
— Я человек вежливый, поэтому ещё раз повторюсь. Пожалуйста, — слово отдает не любезностью, а металлом, — уходите отсюда, пока мне не пришлось позвать охрану, и вас не выпроводили силой.
— Здесь общественное место, поэтому иди-ка ты со своими указаниями знаешь куда. Лена, объяснись немедленно! Это твоя «бумажная работа»⁈ Ты что, спишь с ним⁈
Он пытается схватить меня за запястье, но рука Игнатьева оказывается быстрее, перехватывает ладонь Димы и отводит её в сторону. Очень легко, без какой-либо резкости.
— Слушай сюда, урод… — задыхается от ярости Дима.
В следующую секунду его кулак летит в лицо Игнатьеву.
Глава 6
Максим Витальевич играючи уходит от удара. Не удивлюсь, если раньше он занимался борьбой — слишком уж легко у него получается отклониться в сторону. Он не бьет в ответ. Просто ловит налету кулак Димы, заводит его руку ему же за спину. Выкручивает запястье так, что локоть вжимается в позвоночник.
Мой муж рушится на колени, что-то невнятно выкрикивает, пытаясь подняться.
Игнатьев нависает над ним со всей неотвратимостью. Он держит крепко, смотрит с отвращением.
— Повторяю в третий и последний раз: отстаньте от Елены, пока я не сломал вам руку.
Он надавливает чуть сильнее, тонко намекая, что с легкостью выполнит обещание. Дима уже даже не скандалит — просто бормочет что-то нечленораздельное, уткнувшись лицом в асфальт. Почему-то его вид не вызывает у меня жалости. Мне не хочется схватить его, поднять, отряхнуть.
Нет.
Он скорчился в непонятной, унизительной позе, а я стою в сторонке и ничего не делаю. Наблюдаю. Впитываю эту картинку, как будто в ней есть особый смысл.
Мой босс уложил на лопатки — в прямом смысле слова — моего мужа.
Мозг пока ещё не осознает всего, что происходит. У меня шоковое состояние. Нет ни страха, ни удивления. Вообще ничего. Выжженная пустыня.
Спиной ощущаю на себе взгляды — думаю, сотрудники нашего филиала высунулись в окна. Ещё бы, не каждый день — даже не каждый год! — увидишь что-то подобное. Руководитель целого управления валяет по земле какого-то мужика, наплевав на свой дорогущий костюм. Да вообще на всё наплевав. И это даже не какой-нибудь наш конкурент, чтобы назвать выяснение отношений посреди улицы деловыми разборками!
Максим Витальевич просто защищает свою секретаршу…
Меня…
— Успокоился? — почти заботливо спрашивает Игнатьев; Дима в ответ хрипло стонет. — Молодец, свободен.
— Дома поговорим, — выплевывает Дима, встав на ноги, прижав руку к животу.
Он держится чуть поодаль нас — Максим Витальевич ненавязчиво загородил доступ ко мне своим телом, — только смотрит озлобленно, обиженно. Совсем как маленький хулиганистый пацаненок, которому запретили кидаться в голубей камнями. Мне он неприятен. Противен до тошноты.
Я понимаю это со всей ясностью. Если утром мои мысли о разводе были скорее планом действий, без эмоциональной окраски, то сейчас