Но Игнатьев нарушил все мои планы.
Когда я вхожу в приемную, его дверь приоткрыта, а из кабинета руководителя уже доносятся удары по клавишам.
— Доброе утро, — заглядываю внутрь.
Игнатьев бросает на меня быстрый взгляд и вновь утыкается в монитор.
— Доброе. Раз уж вы зашли, пожалуйста, сделайте кофе.
— Сливки, сахар?
— Нет, спасибо.
Я киваю и ухожу к кофемашине, думая о том, что в первый рабочий день на новом месте выгляжу как не расчёсанная обезьянка. Надо все-таки спрятаться в туалете и привести себя в порядок, пока Игнатьев не передумал со мной связываться. Секретарша-Марина была образцом красоты и очарования, секретарша-Лена как будто только что пробежала марафон.
Первое поручение шефа дается мне далеко не с первого раза. Кофемашина шипит, фырчит, дует горячим паром, но упорно не делает обычный кофе. Иногда она проливает чистую воду в чашку, но и всё на том. Хоть растворимый замешивай. Сначала я её уговариваю, затем начинаю ворчать, после — откровенно ругаться, пусть и шепотом, но с неприкрытыми угрозами.
— Я тебя выкину, — обещаю ей мстительно, на что кофемашина лишь фырчит.
Попробуй, мол, я тут стою дольше, чем ты работаешь.
— Зажмите зеленую кнопку сверху, подождите, когда загорится индикатор, и нажимайте кнопку с кофейной чашкой, — доносится до меня спокойный голос босса.
Максим Витальевич не злится, не цокает языком, но почему-то мне становится так стыдно от собственной бездарности. Простейшую задачу выполнить не смогла. Не справилась с техникой.
Заливаясь алой краской, я таки приношу боссу кофе. Но не успеваю развернуться, чтобы спрятаться в туалете и нарисовать себе глаза, как Игнатьев накидывает ещё с десяток поручений. От «распечатайте документы» до «договоритесь о совещании» и «предупредите всех руководителей отделов».
Короче говоря, накраситься мне не суждено, как и перекусить припрятанным бутербродом. Одно хорошо: работа помогает отвлечься. Дима с самого утра строчит смс с извинениями (смотрите-ка, даже проснулся раньше полудня), но меня они не трогают от слова «совсем». Я мельком вижу уведомления о них, но не открываю и не читаю — нет ни времени, ни желания.
Я не передумала разводиться. Но есть одна существенная проблема на пути к свободной жизни: жилье. Я не собираюсь отдавать квартиру Диме. Уйти от него сейчас и снять что-нибудь — значит, позволить ему остаться в нашем доме и чувствовать себя хотя бы в этом победителем. Ну а что, жена свалила, квартиру не тронула. Удобно.
Не дождется. Я не облегчу ему жизнь.
Значит, нужно найти что-нибудь для аренды и посмотреть, как продать совместно нажитое имущество. Ну и, будем честны, до получения первой новой зарплаты, у меня нет свободных средств даже на съем. Значит, жить временно придется с мужем.
Все эти мысли, ровные и спокойные, меня совсем не трогают. Я планирую развод как будто поход в магазин. По списку. Шаг за шагом.
Наверное, у меня шок. Нельзя просто взять и всё перечеркнуть, уйти от мужчины, с которым прожила несколько лет, которого любила, с которым делила постель.
Наверное, меня ударит позднее. Пока же я выполняю задания Игнатьева — несложные, но муторные — и равнодушно слушаю, как вибрирует телефон, оповещая о новых сообщениях.
В какой момент за моей спиной застывает шеф, я даже не осознаю. Много позже чувствую: что-то не так. Чей-то взгляд жжет спину. Оборачиваюсь. Игнатьев стоит у стены, за моим стулом, и наблюдает, как я составляю график совещаний. Вообще-то его должна была подготовить Марина ещё вчера, но она то ли нарочно, то ли случайно про это забыла. А график нужно предоставить уже сегодня.
Вот и приходится заниматься планированием, о котором до сегодняшнего дня я даже не подозревала.
Интересно, как долго Максим Витальевич стоял и наблюдал? Я даже не слышала его шагов!
М-да, надо запомнить, что с начальством нужно держать ухо востро.
— Лучше передвиньте встречу с Денисовым на вторник, — советует Игнатьев.
Я щелкаю по квадратику с датой. Мужчина ненавязчиво отбирает у меня «мышку», смотрит расписание, поправляет ещё две даты.
— Можете отправлять в плановый отдел, всё нормально, — говорит он, разворачивается и возвращается к себе в кабинет.
Это, конечно, не «Лена, ты супер!», но первая практически похвала. Мои губы расплываются в довольной улыбке.
Накраситься мне удается только к десяти утра, когда Максим Витальевич как раз уходит с кем-то совещаться. Я оглядываю пустую приемную и думаю: может, всё не так уж и плохо.
Он не похож на деспотичного начальника (о чем там говорила Марина?), спокойно выдает задания и так же спокойно принимает их результаты. Васильевич постоянно орал про срыв сроков, пугал нас понижением премиальных коэффициентов, а вот Игнатьев — образец равнодушия. Даже если ему что-то не нравится, он говорит:
— Переделайте вот так.
И я переделываю без какого-либо возмущения.
Может, Марина специально пугала меня его сложным характером, чтобы не терять лакомое местечко?
Время движется к часу дня, и пока работа не вызывает у меня ужаса или недоумения. Игнатьев даже отпускает меня поесть, а сам уезжает обедать в какой-то ресторан. Ну, разумеется. Небожители не носят обед с собой в контейнерах.
В столовой я встречаюсь со Светкой, смотрю на неё так, будто не видела как минимум месяц. Все-таки хорошо, что она рядом. Подруга бухает поднос с тарелками на столик и заявляет почему-то с улыбкой:
— Короче, все наши девки уверены, что вы с Игнатьевым спите.
Почему-то я вздрагиваю.
Я не из тех, чье самолюбие тешат подобные слухи. Мне не нравится, что кто-то клеймил меня просто из-за легкости, с которой я получила должность. Как будто нет для того других причин, кроме «особых отношений» с руководством. Внутри что-то противится, срочно требует доказать всему миру: я не такая!
Но потом я мысленно одергиваю себя.
А даже если «такая», то что? Кому-то завидно, потому что сами они не смогли вовремя переспать с боссом, и ушлая Ленка их опередила? Кто ж мешает им самим получать места именно таким образом, легким и доступным каждому?
Я не понимаю, почему Светка улыбается. Её ситуация смешит, и хоть я пытаюсь относиться к ситуации с такой же легкостью, но получается с трудом. Впрочем, первый ужас сменяется раздражением.
— Н-да, Лен, навела ты шороху, — подруга мешает сметану в борще и продолжает ржать. — Девицы там позеленели от зависти. Обсуждают, что ты ходишь