Конечно, вряд ли Пушкин мог ее нянчить, тем более, что она жила в Калуге, а Пушкин, кажется, там не бывал, но все-таки можно допустить эту волнующую возможность, тем более, что он мог бы, кажется, заехать в Калугу повидать своих знакомых…
По мою прабабушку он наверняка мог уже брать на руки. Она, представьте себе, родилась в 1763 году, так что великий поэт мог запросто приходить к ее родителям и требовать, чтобы они дали ему ее подержать и понянчить… Хотя, впрочем, в 1837 году ей было, пожалуй, лет этак шестьдесят с хвостиком, так что, откровенно говоря, я даже и не знаю, как это у них там было и как они там с этим устраивались… Может быть, даже она его нянчила…
Что же касается Гоголя и Тургенева, то их могли нянчить почти все мои родственники, поскольку еще меньше времени отделяло тех от других…
Михаил Зощенко. «В пушкинские дни»
Все эти рассуждения вполне логичны. Теоретически Пушкин действительно мог нянчить бабушку докладчика, ибо, если исходить из точных, абсолютно проверенных и неопровержимых фактических данных, в 1837 году, когда Пушкин был еще жив, этой самой бабушке был уже почти годик. И в то же время предположение, что бабушка докладчика плакала у Пушкина на руках, звучит в высшей степени комично. И, разумеется, не только потому, что она со своими родителями проживала в Калуге, где Пушкин никогда не бывал.
Комизм этого предположения основан на том, что чисто хронологическая возможность — еще далеко не достаточное основание для того, чтобы Пушкин запросто заходил к родителям бабушки докладчика и требовал у них, чтобы они дали ее ему подержать и понянчить.
Это пародийное начало зощенковского рассказа только подводит нас к самой сути проблемы. Суть же ее состоит в том, что кажущееся совершенно бесспорным, неопровержимым утверждение Ходасевича («Как мы, так и наши потомки не перестанут ходить но земле, унаследованной от Пушкина, потому что с нее нам уйти некуда») в мире, изображенном писателем Михаилом Зощенко, звучит как чудовищная насмешка.
Рассказ «В пушкинские дни» состоит из двух речей о Пушкине (он распадается на два самостоятельных отрывка, каждый из которых соответственно озаглавлен «Первая речь о Пушкине» и «Вторая речь о Пушкине»). Произносит обе эти речи какой-то мелкий сов-служащий, по всей вероятности, управдом.
Дело происходит в 1937 году: по всей стране тогда с грандиозным размахом отмечалось столетие со дня гибели Пушкина.
Зощенковский докладчик весьма смутно представляет себе, зачем нужна вся эта катавасия. Он даже обеспокоен тем значением, которое ей, по-видимому, придаст начальство:
…откровенно говоря, наш жакт не ожидал, что будет такая шумиха. Мы думали: ну, как обыкновенно, отметят в печати: дескать, гениальный поэт, жил в суровую николаевскую эпоху. Ну там, на эстраде, начнется всякое художественное чтение отрывков или там споют что-нибудь из «Евгения Онегина».
Но то, что происходит в наши дни, — это, откровенно говоря, заставляет наш жакт насторожиться и пересмотреть свои позиции в области художественной литературы, чтобы нам потом не бросили обвинения в недооценке стихотворений и так далее.
И докладчик, и те, к кому он обращается со своей речью, в сущности, играют некую роль. (Роль читателей и почитателей Пушкина.) Но что такое Пушкин, на что он может сгодиться, к чему его можно приспособить — все это они представляют себе крайне своеобразно:
…гипсовый бюст великого поэта установлен в конторе жакта, что, в свою очередь, пусть напоминает неаккуратным плательщикам о невзносе квартплаты.
Завершается рассказ такой красноречивой ремаркой:
Итак, заканчивая свой доклад о гениальном поэте, я хочу отметить, что после торжественной части будет художественный концерт. (ОДОБРИТЕЛЬНЫЕ АПЛОДИСМЕНТЫ. ВСЕ ВСТАЮТ И ИДУТ В БУФЕТ.)
Ремарка обнажает суть: и докладчику, и аудитории Пушкин равно безразличен. Он им всем — до лампочки.
Сам по себе этот рассказ можно было бы счесть обычной юмористической зарисовкой, не претендующей на сколько-нибудь серьезное обобщение. Но — повторяю — тема эта звучит у Зощенко постоянно. Он возвращается к ней с таким упорством, что невольно возникает мысль, что она имеет для него какое-то особое значение, что в отношении его героев к Пушкину ему видится какой-то особый, глубинный смысл.
И это действительно так.
Отношение к Пушкину — это для Зощенко тот пробный камень, на котором новая, исследуемая им реальность с наибольшей определенностью обнаруживает себя, свои коренные, сущностные свойства.
Надо сказать, что Пушкину не впервой играть роль такого пробного камня. Недаром кто-то обронил однажды такую загадочную фразу: «О Пушкине сохранилось множество воспоминаний. Поэтому мы очень хорошо знаем современников Пушкина и очень плохо — его самого».
В 1938 году вышел в свет довольно увесистый том — «Русские писатели XIX века о Пушкине». В нем были собраны высказывания о Пушкине всех сколько-нибудь известных русских литераторов прошлого века — от Карамзина, Державина и Дмитриева до Короленко, Чехова и Толстого. (Всего — около пятидесяти имен.)
Читатель, прочитавший эту книгу от корки до корки, вряд ли мог бы составить сколько-нибудь ясное представление о Пушкине. Образ великого поэта в ней распадается, дробится на разные, иногда совсем не совпадающие, никак не складывающиеся в единый портрет картины, зарисовки, наброски. Но зато облик каждого из авторов этого произвольно составленного сборника встает перед нами с поразительной четкостью и определенностью. Высказав в той или иной форме то, что он думает о Пушкине, каждый из высказавшихся удивительным образом выявил самые тайные, глубинные свойства своей личности.
Если бы кому-нибудь пришло в голову составить такой же сборник из высказываний о Пушкине советских писателей (критиков, литературоведов), вышла бы, я думаю, еще более интересная, совсем уж поразительная книга.
В ней перед нами, быть может, возник бы даже довольно цельный и законченный образ. Но вряд ли этот образ был бы хоть сколько-нибудь схож с реальным, живым, настоящим Пушкиным. Скорее всего это была бы раскрашенная икона, а то и вовсе — кукла, муляж.
И тем не менее такая книга представляла бы поистине необыкновенный интерес, потому что в ней — во всей своей красе (или, если угодно, во всем своем уродстве) — предстало бы время, в котором мы жили.
ВРЕМЯ СОБИРАТЬ КАМНИ
Прав был Сократ
Давным-давно, лет тридцать тому назад, Ярослав Смеляков написал стихотворение, в котором грубо и прямо высказал вдове Пушкина, Наталье Николаевне, все, что он о