Год прошел, и как многие страницы «Уединенного» мне стали чужды: а отчетливо помню, что «неверного» (противсостояния души) не издал ни одного звука…
«Опавшие листья»
В другой раз он с гордостью записывает:
…там, может быть, я и «дурак» (есть слухи), может быть, и «плут» (поговаривают): но только той широты мысли, неизмеримости «открывающихся горизонтов» ни у кого до меня, как у меня, не было. И «все самому пришло на ум», — без заимствования даже йоты.
Это не тщеславие в нем говорит, а законное чувство удовлетворения от сознания своей духовной «самостийности», независимости от чьих бы то ни было (пусть самых великолепных) доктрин и идеологий.
Что же касается отношения Розанова к морали, то оно (как ни странно!) сродни отношению к этому щекотливому предмету такого сурового моралиста, как Л.Н. Толстой:
На днях была девушка, спрашивая (такой знакомый фальшивый вопрос!), — что мне делать, чтоб быть полезной? И, разговорившись с ней, я сам себе уяснил: великое горе, от которого страдают миллионы, это не столько то, что люди живут дурно, а то, что люди живут не по совести, не по своей совести. Люди возьмут себе за совесть чью-нибудь другую, высшую против своей, совесть (например, Христову — самое обыкновенное) и, очевидно, не в силах будучи жить по чужой совести, живут не по ней и не по своей, и живут без совести. Я барышню эту убеждал, чтобы она жила не по моей, чего она хотела, а по своей совести. А она, бедняжка, и не знает, есть ли у нее какая-нибудь своя совесть. Это великое зло. И самое нужное людям это выработать, выяснить себе свою совесть, а потом и жить по пей, а не так, как все — выбрать себе за совесть совсем чужую, недоступную и потом жить без совести и лгать, лгать, лгать, чтобы иметь вид живущего по избранной чужой совести.
Л.Н. Толстой. Дневник. 23 ноября 1888 года
Розанова роднит с Толстым именно то, что он не хотел «лгать, лгать, лгать, чтобы иметь вид живущего по избранной чужой совести», чьей бы ни была эта «чужая совесть», пусть бы даже совестью самого Иисуса Христа.
Главная беда многих сегодняшних наших искателей истины, стремящихся «сиять заставить заново» утерянные нами «высшие ценности», заключается в том, что они хотят обрести и навязать нам эти «высшие ценности», так сказать, в готовом виде.
Тут, впрочем, я невольно оговорился. Искателями истины публицистов этого толка назвать трудно, поскольку они принадлежат к той — весьма распространенной — категории людей, которые знают истину, а не к тем, кто эту истину ищет. Как сказано в знаменитой песне Галича, они — знают, как надо. Потому и не считают за грех, обращаясь к мыслям тех, кто эту истину искал, по-своему их причесывать, приглаживать, даже подправлять.
Вот популярный певец Александр Малинин поет как бы Есенина:
Стыдно мне, что я в Бога не верил.
Горько мне, что не верю теперь.
У Есенина было сказано иначе:
Стыдно мне, что я в Бога верил,
Горько мне, что не верю теперь.
— Таково мое понимание этих есенинских строк, — публично объяснял Малинин.
Нетрудно догадаться, что лежит в основе такого «понимания». Раньше стыдно было говорить о своей вере в Бога. Теперь стыдно говорить о своем неверии. Таково «массовое сознание» — вернее, сознание новообращенных.
Но Есенин-то новообращенным не был. У него были совсем иные, свои отношения с Богом.
Свои — еще более сложные — отношения с Богом, как мы знаем, были у Федора Михайловича Достоевского. Казалось бы, профессиональному литературоведу полагается это знать. Но «массовое сознание» и тут оказывается выше профессионального.
Вот Валентин Непомнящий — в той самой своей статье, о которой тут так много уже было говорено, — приводит знаменитые слова Достоевского:
Правда выше Пушкина, выше России, выше всего…
И тут же добавляет:
Правда не была для него абстракцией. Достоевский верил в Христа…
Да, действительно, Достоевский верил в Христа. Но при этом не раз повторял, что если бы ему математически доказали, что Христос вне истины, он предпочел бы остаться не с истиной, а с Христом. Значит, все-таки допускал возможность и даже неизбежность такого выбора.
Непомнящий такой возможности допустить не может.
«Правда выше всего…» — говорил Достоевский. То есть как это так — всего? Этак, пожалуй, кому-нибудь придет в голову, что правда выше и самого Господа Бога?.. И вот, пока эта кощунственная мысль нам с вами в голову еще не пришла, он торопится «упредить» ее предостеречь нас от этого невольного кощунства.
А вот Розанову это «кощунство» Достоевского пришлось (не могло не прийтись!) по душе. И он повторил его — по-своему, по-розановски:
Правда выше солнца, выше неба, выше Бога: ибо если и Бог начинался бы не с правды — он не Бог, и небо — трясина, и солнце — медная посуда.
ПУТЬ К СЕБЕ
Всю жизнь я лез из кожи,
Чтобы не стать, — о Боже! —
Тем, кем я мог бы стать.
Строки из стихотворения австралийского поэта Генри Луосона, которые Владимир Войнович поставил эпиграфом к своей повести «Кем я мог бы стать», более известной под названием «Хочу быть честным»
1
Думаю, что не сильно погрешу против истины, высказав предположение, что войновичевский Чонкин сейчас едва ли не также знаменит, как в иные времена был знаменит гашековский Швейк. Во всяком случае, лет шесть назад в Ленинграде (он тогда еще не был Санкт-Петербургом) на Невском продавали куклу, изображающую кривоногого солдатика в полной воинской амуниции, лопоухого, с наивной, простодушной, сразу узнаваемой физиономией. На мой (не скрою, откровенно провокационный) вопрос. «Кто это?» — девушка-продавщица ответила:
— Сами не видите, что ли? Чонкин!
Все это — сейчас, когда лучшие книги