Две сокрушительных цитаты
Образовались из одной,
И руку поднял брат на брата,
На брата брат пошел войной.
Друг друга лупят как попало,
Про общий смысл забыв давно,
А порознь в братьях смысла мало,
Ведь между ними было «но»!
Именно так обстоит дело у Солженицына с известными пушкинскими словами: «Клянусь честью, что ни за что на свете я не захотел бы переменить отечество, ни иметь другой истории, как историю наших предков…»
Слово «клянусь», начинающее эту фразу, у Солженицына написано с прописной, заглавной буквы. У Пушкина же оно писалось со строчной, поскольку фраза эта — не фраза, а половина фразы, которой предшествовала другая половина. И между этими двумя половинами, как в случае, о котором повествует в своей сатире Михаил Львовский, стояло «но».
Полностью вся фраза у Пушкина выглядела так:
Хотя лично я сердечно привязан к государю, я далеко не восторгаюсь всем, что вижу вокруг себя; как литератора — меня раздражают, как человек с предрассудками — я оскорблен, — но клянусь честью, что ни за что на свете я не хотел бы переменить отечество…
Разорвав цитату и вычленив из нее то, что было ему нужно, Солженицын не исказил мысль Пушкина. Но бесконечно ее обеднил.
Письмо, откуда эта фраза извлечена, было адресовано опальному Чаадаеву. Пушкин так и не отправил его адресату, узнав о правительственных гонениях, вызванных опубликованием первого «философического письма». Но, даже еще не зная об этих гонениях, он писал свое письмо, тщательно выбирая выражения, ибо имел все основания опасаться перлюстрации. (Может быть, отсюда и слова о сердечной привязанности к государю.) Однако, даже предполагая, что письмо будет прочитано в Третьем отделении, он говорит, что далеко не восторгается всем, что видит вокруг себя.
Вот еще несколько слов из того же письма:
Действительно, нужно сознаться, что наша общественная жизнь — грустная вещь. Что это отсутствие общественного мнения, это равнодушие ко всякому долгу, справедливости и истине, это циничное презрение к человеческой мысли и достоинству — поистине могут привести в отчаяние.
Российская действительность часто — слишком часто! — приводила Пушкина в отчаяние.
Бессмысленно и нелепо спорить о том, какой Пушкин — настоящий. Тот ли, который говорил, что ни за что на свете не хотел бы переменить отечество, или тот, который писал Вяземскому: «Я конечно презираю отечество мое с головы до ног… Ты, который не на привязи, как можешь ты оставаться в России?»
Настоящий, реальный Пушкин антиномичен. Мысль в сознании Пушкина неразрывно связана со страданием («Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать…»), потому что живая, страдающая мысль его постоянно мечется между двумя полярностями, двумя непримиримостями: стремлением верить в Божественный Промысел и ужасом от сознания бессмысленности жизни, сыновней привязанностью к родине и отталкиванием от нее («…Ни за что на свете не хотел бы я переменить отечество…» — «Черт догадал меня родиться в России!..»), восторженно-патетическим отношением к славе и блеску империи и неизменной приверженностью духу Свободы.
Именно поэтому Пушкин менее, чем кто другой из великих наших писателей, поддается какой-либо идеологизации.
Вообще-то говоря, идеологизации не поддается любое истинно художественное явление. Но попытка затолкать именно Пушкина в какие-либо идеологические, «партийные» рамки особенно нетерпима, потому что из всех великих художников русских Пушкин был едва ли не самым беспартийным. Свою принципиальную беспартийность он прямо декларировал:
Не дорого ценю я громкие права,
От коих не одна кружится голова.
Я не ропщу о том, что отказали боги
Мне в сладкой участи оспоривать налоги
Или мешать царям друг с другом воевать;
И мало горя мне, свободно ли печать
Морочит олухов, иль чуткая цензура
В журнальных замыслах стесняет балагура.
Все это, видите ль, слова, слова, слова.
Иные, лучшие мне дороги права;
Иная, лучшая потребна мне свобода:
Зависеть от властей, зависеть от народа —
Не все ли нам равно? Бог с ними.
Никому
Отчета не давать, себе лишь самому
Служить и угождать; для власти, для ливреи
Не гнуть ни совести, ни помыслов, ни шеи;
По прихоти своей скитаться здесь и там,
Дивясь божественным природы красотам,
И пред созданьями искусств и вдохновенья
Трепеща радостью в восторгах умиленья.
— Вот счастье! вот права…
Конечно, Пушкин был не единственным русским писателем, так прямо декларировавшим свою «беспартийность». Нечто похожее говорил о себе, например, А.К. Толстой:
Двух станов не боец, а только гость случайный…
«Вне партий» были и некоторые другие наши великие предшественники.
Но кто из них отважился бы так вот прямо объявить, что высшие, наиважнейшие, единственно необходимые ему права обретаются вне сферы каких бы то ни было общественных интересов? Отыщется ли во всей русской литературе еще хоть один писатель, который решился бы подписать столь необычную «Декларацию прав человека и гражданина»?
6
Тут нам самое время вернуться к Розанову.
В начале этой статьи я приводил его слова: «Я еще не такой подлец, чтобы думать о морали». Этой запальчивой репликой он не ограничился, за ней следовало такое разъяснение:
Миллион лет прошло, пока моя душа была выпущена погулять на белый свет; и вдруг бы я ей сказал: ты, душенька, не забывайся и гуляй «по морали». Нет, я ей скажу: гуляй, душенька, гуляй, славненькая, гуляй, добренькая, как сама знаешь…
Разве это розановское «гуляй, как сама знаешь» не то же самое, что пушкинское «по прихоти своей скитаться здесь и там»? Вряд ли ведь, говоря о стремлении «себе лишь самому служить и угождать», Пушкин имел в виду желание ублажать свое тело, а не душу.
Если и есть разница между этой розановской «декларацией независимости» и пушкинской «декларацией прав», она совсем в другом. В отличие от Пушкина, Розанов демонстративно объявляет, что не