В. Непомнящий. «Поэзия и судьба. Статьи и заметки о Пушкине»
«Лицо вечности»… присутствует в романе как предметно, так и сущностно…
Сущностно оно проявляет себя в романе как система ценностей, которая легла в основу русской картины мира, обретаемой Пушкиным в ходе его духовной эволюции, которая составляет неизменную, нерастворимую во времени суть «Евгения Онегина» и благодаря которой это произведение есть неотъемлемая часть нашей жизни, было таким для наших предков и останется для потомков.
Там же
Как видим, перед нами два полярно противоположных, как будто даже взаимоисключающих подхода. Автор «Социологии творчества Пушкина» пытался выявить классовое содержание пушкинского романа. Современный исследователь стремится увидеть в нем национальное. (Даже коренные вопросы бытия сущностно проявляют себя в романе как русская система ценностей, обретенная Пушкиным в пору его духовной зрелости.)
Казалось бы, эти два подхода лежат в таких разных плоскостях, что между ними не может быть никаких точек пересечения.
Па самом деле, однако, такая точка пересечения у них есть.
Вот позиция В. Непомнящего:
Когда его вышвырнули в двадцать четвертом году из Одессы, оторвав от южного солнца, от моря, от блеска и шума, которые он всегда любил; когда насильственно изъяли его, двадцатипятилетнего, из атмосферы славы, любви, поклонения, дружества, озорства, бесед и споров и надежно упрятали в тишь и глушь, в общество провинциальных дворян, неграмотных мужиков и старухи няньки; когда Вяземский возмущенно писал о его второй ссылке — в деревню — как о «бесчеловечном убийстве» и «нравственной пытке» — тогда вряд ли кто мог предположить, чем все это обернется, какой подарок преподнесет ему «жестокая судьба».
Подарок состоял в том, что здесь, в Михайловском, Пушкин обрел Россию. И здесь он наконец обрел себя стал национальным поэтом. «То, о чем мы в свое время думали как о трагедии, раскрылось । а к благо», — говорит Непомнящий. И продолжает:
Да, очутившись здесь, «в забытой сей глуши», он негодовал, тоско-п. «л, проклинал, метался как тигр в клетке, мечтал о побеге — все это было, но это было не более чем муки пленного тела; дух же его жил в <го время другою жизнью, глубокой и полной, потому что получил то, чего давно жаждал.
Ведь еще в Одессе, в первой главе «Онегина», он от чистого сердца писал: «…поля! Я предан вам душой»; а в эпиграфе ко второй главе воскликнул: «О rus!.. (О деревня!) О Русь!» Некоторые считают, что это ирония над отсталой деревенской Русью, — но ведь эпиграф у Пушкина всегда отсылает к контексту, а у Горация сказано: «О деревня, когда же я увижу тебя?» Это эпиграф к главе, в центре которой — Татьяна, а финал, величественный и патетический, взмывает от надгробия простого деревенского барина.
Странная получается история!
Казалось бы, между концепцией Благого и концепцией Непомнящего — пропасть, которую ничем не заполнить и никакими силами не преодолеть. A на поверку выходит, что и у того и у другого весь пестрый, многослойный, необъятный мир пушкинского романа замыкается узкими пределами сельской идиллии. И даже не просто сельской идиллии, а сельской помещичьей идиллии.
Разница лишь в том, что Д. Благой видит в этом ущербность Пушкина (классовую ограниченность), а В. Непомнящий — главный источник его духовного величия и совершенства.
Читая статьи В. Непомнящего о Пушкине, собранные в его книге «Поэзия и судьба», то и дело вспоминаешь ироническую метафору Маяковского, вскользь брошенную им в его воспоминаниях о Есенине:
Есенин отвечал мне голосом таким, каким заговорило бы, должно быть, ожившее лампадное масло.
Что-то вроде:
— Мы деревенские, мы этого вашего не понимаем… мы уж как-нибудь… по-нашему… в исконной, посконной…
Таким же голосом говорит В. Непомнящий о Пушкине:
Слово, найденное Пушкиным у няни, в летописях, в песнях и сказках, у московских просвирен и преображенное им, слово, которое само по себе будучи подчас «нейтральным», «тихим» и как бы даже «пустым», а в контексте способно вместить мир, — это и есть волшебный меч, отысканный им для России, извлеченный из открывшегося ему древнего тайника. Именно русское слово оказалось по руке его дару, и именно этот дар оказался целиком соприроден России по духу. Небывалый в мировой культуре по масштабу и роду, дар этот был определен просторной, широкой провинциальной стране с тихой, беспорывной природой под неярким небом и «серенькими тучками», с ее избами, балалайкой и топотом трепака. Он был определен стране, спасшей Европу, стране, осененной поверх всех трагедии и бед высоким духовным предназначением. Он был определен народу, в котором Гоголь и Достоевский расслышали, слушая Пушкина, всечеловеческое эхо — небывалое свойство «всемирной отзывчивости», национальную потребность в братстве людей.
Пушкин — это Россия, выраженная в слове…
Всему свое время, и время всякой вещи под солнцем.
Было время разбрасывать камни, и тогда в один голос твердили, что Пушкин устарел, что его время прошло, что пролетариат создаст художественные ценности, рядом с которыми ничтожными покажутся все гении всех времен и народов.
Теперь время собирать камни, и нет ничего удивительного, и тем более предосудительного, в стремлении слегка перегнуть палку в другую сторону. Скажем, назвать художественный дар Пушкина небывалым в мировой культуре по масштабу и роду. Ведь были в мировой культуре и Гомер, и Шекспир, и «суровый Дант». Самому Пушкину вряд ли пришлось бы по душе это уподобление его выхода на столбовую дорогу мировой культуры залихватскому посвисту богатыря: «Еду, еду, не свищу, а наеду — не спущу!» Но это, в конце концов, не велик грех. Пушкину от этого не прибудет, но от него и не убудет. Он пережил Писарева, футуристов, Северянина («для нас Державиным стал Пушкин»), прошел огонь и воду, авось пройдет и медные трубы ненужных ему непомерных восхвалений.
Гораздо хуже другое.
Сходство, столь неожиданно обнаружившееся между вульгарно-социологической концепцией раннего Д. Благого и сегодняшними построениями В. Непомнящего, к сожалению, не сводится к одной «точке пересечения». Это сходство и глубже, и серьезнее.
Взгляд В. Непомнящего на Пушкина (совершенно так же, как некогда взгляд Д. Благого) полностью детерминирован его идеологией.
Идеология у него, конечно, другая Но не все ли равно, какая она? Важно, что Пушкин в эту идеологию не укладывается. Ему в ней так же тесно, как в прокрустовом ложе вульгарно-социологических построений Д. Благого.
Приспосабливая Пушкина к своей идеологии, В. Непомнящий