В один из первых дней, можно сказать сразу после выполнения всех необходимых формальностей, великая княгиня Анастасия распорядилась устроить для всех желающих небольшой концерт. Не прошло и часа, как пристань, на которой и происходило представление, оказалась заполнена толпами народа, желающими послушать музыкантов из далекой и загадочной России, о которой здесь мало кто слышал. Успех среди не слишком избалованной подобными зрелищами публики был полный! Чем вскоре и воспользовались два неразлучных друга Шахрин и Люттов.
Собственно говоря, идея, конечно, принадлежала ушлому голштинцу, сумевшему уговорить своего русского приятеля и еще пару музыкантов. Один из которых играл на мандолине, а другой на скрипке. На себя Петер взял обязанности импресарио, в чем неожиданно преуспел. В самом деле, в любом портовом кабаке, как правило, выступали свои музыканты и танцовщицы, но пронырливый немец всякий раз как-то ухитрялся договориться, и им разрешали выступить.
Платить, правда, не платили, ограничиваясь выдачей кормежки и выпивки, но зрители частенько благодарили артистов парой-тройкой мелких монет, благодаря чему участники их квартета или скорее все-таки трио возвращались на корабль сытыми и при деньгах. Как говорится, копейка к копеечке, сентаво к реалу, песо к песо.
— Вот бы Габи уговорить с нами выступить, — в который раз закинул удочку немец, просительно поглядывая на приятеля. — Уж больно сладко поет, как это… чертовка! Совсем другие деньги пошли бы…
— Иди к его высочеству, кто тебе не дает? — ухмыльнулся Шахрин, зачехляя инструмент.
— Со мной не отпустят, — сожалеюще вздохнул голштинец, а ты все-таки почти жених.
— А по сопатке?
— А ты бы, Иван, не кобенился, — вмешался в разговор игравший на мандолине Ефимыч, происходивший, как и Шахрин, из дворовых, только сумевший накопить деньжат и решивший вложить их в меховую торговлю на Дальнем Востоке. — Тебя обчество просит!
— Вот пущай «обчество» на ей и женится, — огрызнулся Ванька, которому изрядно надоели все эти разговоры.
— А чего? Я хошь сейчас! — подбоченился Ефимыч.
— Возможно это не такая уж дурная мысль, — заметил вольнонаемный помощник фельдшера Стахович, беря подмышку и футляр со скрипкой. — Её высочество наверняка даст за этой девушкой хорошее приданое.
— Так и я об чем! — поддакнул Ефимыч.
— Чего ж не посватаетесь?
— Мне нельзя, я — шляхтич! — вздернул нос уроженец Брест-Литовска. — К тому же у меня есть диплом. И если бы не отсутствие вакансий, я был бы сейчас лекарем, а вы называли меня «ваше благородие»!
— Я даже знать, где он его купил, — шепнул на ухо товарищу Петер.
— Диплом или дворянскую грамоту? — так же тихо спросил Ванька.
— И то, и другое, — ответил Люттов, после чего они дружно рассмеялись.
Вернувшись на пристань, они быстро нашли баркас своего парохода, у которого уже начали собираться моряки. Большинство из них были крепко выпивши, но на ногах держались и вели себя, что называется, подобающе. Только один матрос, пришедший раньше других, мирно спал на банке, да так крепко, что разбудить его получилось только на корабле.
Правда в этот момент выяснилось, что он не только не с «Константина», но и вообще не русский.
— Это что еще за тело? — удивленно спросил стоявший на вахте де Ливрон.
— Не могу знать, ваше благородие! — растерянно отозвался старшина шлюпки. — Приблудился окаянный…
— И что теперь с ним делать?
— Дык проспится, тогда и узнаем, какого звания человек.
— Господин Стахович, — обратился к помощнику фельдшера гардемарин. — Нет ли у вас средства вернуть сознание этому индивиду?
— Если только оно у него изначально имелось, — ухмыльнулся литвин и через минуту вернулся с большим пузырьком нашатырного спирта.
Как ни странно, чудодейственное средство сработало, и немного очухавшийся моряк сумел сообщить, что является подданным Французской империи, служит марсовым на фрегате-блокшипе «Инферналь», а зовут его Жюльен Лагаш.
— Так он же недалеко стоит! — хмыкнул заинтересовавшийся всей этой историей Шахрин.
— Надо доставить его на корабль! — решительно заявил де Ливрон и распорядился грузить начавшего отходить француза в баркас.
— Давайте подсоблю, — подхватил его под руку Ванька, и скоро они двинулись на веслах по направлению к французскому судну.
— Эй на «Инфернале»! — громко крикнул де Ливрон, хорошо знавший язык своих предков.
— Стой! Кто идет⁈ — по уставу, но как-то заполошно ответил часовой, по всей видимости ухитрившийся под плеск волн заснуть и теперь пытающийся реабилитироваться.
— Мы привезли вашего матроса, попавшего к нам по ошибке!
— Вот значит, как, — раздался сочный бас, принадлежавший очевидно какому-то начальнику. — И кто же этот недоумок?
— Он назвался Жульеном Лагаш!
— Так я и думал! — расхохотался невидимый собеседник. — Ладно, давайте эту падаль сюда!
Парадный трап на практически разоруженном и превращенном в транспорт фрегате оказался сломан, или скорее не отличавшийся любезностью французский офицер не захотел его спускать, так что Лагашу пришлось подниматься на свое судно по веревочной лестнице, именуемой штормтрапом. Из-за чего он пару раз едва не свалился, но обладатель сочного баса успел подхватить его за шиворот и втащить на борт. После чего осветил фонарем баркас и, разглядев военную форму, стал немного любезнее.
— Вы русский?
— Имею честь быть им! — с достоинством ответил де Ливрон.
— Спасибо, что вернули этого недоноска, но, говоря по чести, если бы вы просто выкинули его за борт, я не слишком расстроился из-за такого убытка.
— Это ваше дело, месье! — изобразил легкий поклон гардемарин и велел гребцам навалиться на весла.
Казалось, еще несколько минут, и они вернутся на ставший им родным пароход и смогут отдохнуть, но у судьбы на этот счет были свои планы. Сидевший без дела на кормовой банке Шахрин услышал какой-то странный звук и, присмотревшись в окружающую их темноту, вдруг закричал: «Табань»!
— Ты с ума сошел, братец? — вопросительно посмотрел на него де Ливрон, с которым у Ваньки несмотря на разность положения были почти приятельские отношения.
— Тише, вашбродь!
— Кто-то стонет, — поддержал товарища Петер. — Человек за бортом!
К счастью, поиски выдались недолгими и скоро им удалось поднять на баркас какого-то моряка в изрядно потрепанной одежде и с кандалами на одной руке.
— Что за черт? — удивился гардемарин. — Ладно, гребите к пароходу, там разберемся.
Пока они плыли, спасенный все время пытался им что-то сказать, но никто не понимал его языка.
— И не немецкий, и не английский, а черт его знает, что за речь! — хмыкнул де Ливрон, пытавшийся понять, о чем говорит спасенный.
— Это шведский, — пояснил Петер. — Он говорит, что его силой удерживали на американском клипере.
— Ты уверен? —